Еврипид. Вакханки
----------------------------------------------------------------------------
     Перевод Ф. Ф. Зелинского
     Еврипид. Трагедии. В 2 томах. Т. 2.
     "Литературные памятники", М., Наука, Ладомир, 1999
     OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------



Действие  происходит  на  площади  перед царским дворцом в фиванском кремле.
Фасад  дворца  виден  под  косым  углом с левой стороны сцены; он состоит из
центральной  колоннады, посередине которой находятся большие ворота, ведущие
во   двор,   и   выступающей   пристройки   с   левой   стороны,  в  которой
предполагается терем Агавы. Соответствовавшая ей некогда пристройка с правой
стороны  представляет  собой  груду  развалин,  окруженную  изгородью; камни
обросли  зеленью,  но через промежутки заметно багровое пламя тлеющих балок,
от  которого  подымаются  густые облака дыма; это - бывший терем Семелы. Над
ним  открывается  вид  на  равнину  Исмена;  вдали виднеются строгие контуры
                                 Киферона.
Время предрассветное, ворота и двери глухо заперты. Перед развалинами терема
стоит,  опершись  на свой тирс и погруженный в раздумье, Дионис. Он является
юношей  с  румяным  лицом  и  томными  глазами,  одетым  в  длиннополый плащ
восточного  покроя  и украшенным митрой поверх распущенных роскошных кудрей;
кроме плаща он носит в виде накидки небриду, т. е. пятнистую шкуру чубарного
оленя.  Свою  речь  он  произносит  отчасти как монолог, отчасти обращаясь к
                                 зрителям.

                                   Дионис

     Я пришел сюда, в фиванскую страну -  я,  Дионис,  сын  Зевса,  которого
родила  некогда  Кадмова  дочь  Семела,  пламенем  молнии  освобожденная  от
бремени; променяв свой божественный образ на вид человека, я пришел к струям
Дирки и к волнам Исмена. И вот  передо  мною,  вблизи  дворца,  могила  моей
пораженной перуном матери, дымящиеся развалины ее терема,  живое  еще  пламя
Зевсова огня - это вечное клеймо позора, наложенное  Герой  на  память  моей
матери. Я благодарен Кадму за то, что он объявил недоступным это место, сде-
лав  его  святыней  [10]  своей  дочери;  сам  же  я  отовсюду  окружил  его
плодоносной зеленью виноградной лозы.
     Оставив золотые земли  лидийцев  и  фригийцев,  облитые  лучами  солнца
плоскогорья персов,  твердыни  Бактрии,  проследовав  через  суровую  страну
мидян, через счастливую Аравию и всю Азию, омываемую солеными волнами  моря,
в укрепленных городах которой ютится смешанное, полуэллинское-полуварварское
племя, я этот город навестил первым [20]  между  эллинскими,  установив  там
свои хороводы и  учредив  свои  таинства,  чтобы  засвидетельствовать  перед
смертными свою божественность.
     А потому огласил я  Фивы  раньше  прочей  Эллады  звуками  моих  песен,
облачив жителей в небриды и дав им в руки тирс, обвитое плющом оружие -  что
сестры моей матери, которым это менее всех  приличествовало,  не  признавали
меня, Диониса, сыном Зевса,  утверждая,  что  Семела,  отдавшись  смертному,
прикрывала именем Зевса свою грешную  любовь,  согласно  придуманной  Кадмом
уловке; вследствие этого, клеветали [30] они, Зевс и убил ее -  в  наказание
за лживую похвальбу о браке с ним. За это я их самих изгнал жалом  бешенства
из дворца - они обитают в горах, лишенные разума, -  и  заставил  их  носить
символы моих таинств. С ними изгнал я из домов все  женское  племя,  сколько
было у кадмейцев жен и дев; теперь они вместе с  дочерьми  Кадма  сидят  без
крова на скалах, под сенью зеленых елей. Нужно, чтобы этот город даже против
своей воли узнал, каково быть не посвященным в мои  таинства;  нужно  также,
чтобы я восстановил честь своей [40] матери Семелы, явившись перед смертными
тем богом, которого она родила Зевсу.
     Правда, Кадм... но Кадм передал свой  сан  и  свою  власть  сыну  своей
дочери Пенфею; а Пенфей богоборствует в  отношении  меня,  отказывая  мне  в
возлияниях и нигде не упоминая меня в своих молитвах. За это я докажу и ему,
и всем кадмейцам, что я бог; а затем, если мне удастся  устроить  к  лучшему
здешние дела, отправлюсь в другую страну, открывая людям,  кто  я;  если  же
фиванский народ дерзнет, [50] в своем раздражении, с оружием в руках уводить
вакханок с гор, - тогда я, став во главе менад, поведу их на бой. Ради всего
этого я и принял смертный вид, превратившись в человека. (Первые лучи солнца
освещают дворец; внутри слышатся шаги и говор людей. Дионис, оставив  могилу
Семелы, подходит к правому  краю  сцены  и,  возвышая  голос,  обращается  к
скрытому за сценой хору.)
     Внимайте вы, дружина моя - вы, покинувшие Тмол, оплот  Лидии,  женщины,
которых я привел из варварской страны, чтобы иметь в вас участниц во  власти
и спутниц: подымите родные для обитателей Фригии тимпаны, изобретение мое  и
Матери-Реи, и, окружив царские хоромы  Пенфея,  шумите  перед  всем  народом
Кадма; а я, удалившись в ущелья [60] Киферона, к вакханкам, приму участие  в
их хороводах. (Уходит направо.)




Лидийские  вакханки  вступают  на  сцену.  Все они, поверх своей длиннополой
одежды,  наряжены  в  небриды:  некоторые  несут  в руках тирсы, остальные -
тимпаны,  т. е. тамбурины, игрой на которых сопровождаются их песни, начиная
с третьей строфы. В то же время двери дворца раскрываются, выходит стража, с
левой  стороны  начинают  появляться  группы  любопытных;  но  после  первой
                антистрофы все посторонние снова удаляются.

Строфа 1.
     Пришедши с азиатской земли, покинув  святой  Тмол,  мы  несем  приятное
бремя в честь бога Бромия, служим сладкую службу, провозглашая Вакха.

Антистрофа 1.
     Кто на улице? Кто на  улице?  Кто  в  хоромах?  Пусть  он  удалится;  а
присутствующие пусть соблюдают чистыми свои благоговейные  уста:  мы  вещаем
слова установленной на века веры, прославляя Диониса. [70]

Строфа 2.
     Блажен, кто, милостью богов удостоенный их таинств, соблюдает чистоту в
жизни и душой приобщается к сонму посвященных, справляя в горах  вакхические
празднества среди  благочестивых  очищений;  блажен,  кто,  подымая  символы
великой Матери-Кибелы, потрясая тирсом и увенчанный плющом, служит  Дионису.
- Вперед, вакханки!  Вперед,  [80]  вакханки!  Сопровождайте  Бромия,  богом
рожденного бога Диониса, возвращающегося с фригийских  гор  к  просторным  и
веселым улицам Эллады, - сопровождайте Бромия!

Антистрофа 2.
     Его, которого некогда беременная им  мать,  в  муках  родильных  потуг,
вызванных окрыленной молнией Зевса, преждевременно произвела [90]  на  свет,
расставаясь с жизнью под ударом перуна. И тотчас Зевс-Кронид  принял  его  в
родильную полость, уложив его в своем бедре; он застегнул  покровы  золотыми
пряжками тайно от Геры. И он родил его, когда волею Мойр исполнилось  время,
его, рогоносного бога, и увенчал его венками из змей, -  вследствие  чего  и
ныне вакханки [100] вплетают себе в кудри эту дикую добычу.

После  этой  строфы  движения  вакханок  становятся все оживленнее, достигая
крайних  пределов  страстности  в  эподе;  все чаще и чаще раздаются удары в
тимпаны. Площадь снова наполняется народом - стражей, челядью и гражданами.

Строфа 3.
     О Фивы, вскормившие  Семелу,  венчайтесь  плющом,  украшайтесь  зеленью
плодоносного тиса, посвящайте себя Вакху ветвями дубов  или  елей!  покрывая
грудь пестрыми небридами, обвязывайте их клочьями  белой  [НО]  шерсти  и  с
шаловливыми тирсами в  руках  чествуйте  бога!  Скоро  вся  земля  огласится
хороводами, когда Бромий поведет свои дружины в горы, да, в  горы!  где  его
ждет толпа женщин,  в  неистовстве  покинувшая  кросна  и  челноки  по  воле
Диониса.

Антистрофа 3.
     О терем Куретов! о божественное ущелье Крита, давшее жизнь [120] Зевсу!
В твоих пещерах трехшлемные Корибанты нашли для  нас  этот  кожей  обтянутый
обруч, присоединили его строгий звук к сладким напевам  фригийских  флейт  и
дали его в руки Матери-Pee, чтобы некогда его  шум  сопровождал  славословия
вакханок. А бешеные сатиры выпросили его у Матери-богини и приобщили  его  к
хороводам триетерид, [130] любимых Дионисом.

Эпод.
     Любо нам в святой поляне, когда бежишь со всей  дружиной,  стремясь  во
фригийские или лидийские горы, и вдруг  -  погнавшись  за  козленком,  [140]
чтобы отведать его крови и испытать сладость сырой пищи  -  упадешь  наземь,
защищенная святым покровом небриды. А вождь наш взывает: "Благословен  будь,
Бромий!" И из земли льется молоко,  льется  вино,  льется  пчелиный  нектар,
эвое! И вот сам Вакх, подымая  на  своем  тирсе  горящий  багровый  пламенем
светоч, дымящийся подобно сирийскому ладану, стремится к нам, побуждая  нас,
изумленных, к бегу и пляске, подстрекая нас к восторженным кликам, закидывая
к эфиру роскошные кудри - и среди наших ликований восклицает: "Вперед, [150]
вакханки! вперед, вакханки, краса золотого Тмола! Под звуки гудящих тимпанов
пойте Диониса, чествуя  славословиями  благословенного  бога  и  фригийскими
возгласами и кликами!" - Любо нам, когда сладкозвучная священная флейта поет
святые напевы, сопровождающие наш бег [160] в горы, да, в горы! - и веселая,
подобно жеребице, оставленной  при  пасущейся  матке,  резвится  быстроногая
вакханка.

Песня    замолкает;   вакханки   с   тревожным   ожиданием   всматриваются в
присутствующих,  приглашая  их присоединиться к ним; те стоят в смущении или
удаляются,  никто  не следует их призыву. Тогда они, грустно понурив голову,
направляются к правому краю сцены, где и располагаются группами вокруг своей
                                 корифейки.






С  левой  стороны сцены появляется слепой Тиресий с тирсом в руке, венком на
голове   и   небридой   поверх   сетчатой  накидки,  которую  он  носит  как
прорицатель.  Все его движения дышат вдохновением; несмотря на свою слепоту,
  он прямо направляется к колоннаде дворца и останавливается против ворот.

                                  Тиресий

     Кто у дверей? Вызови из дворца Кадма,  Агенорова  сына,  который  [170]
оставил город Сидон и воздвиг здесь твердыню Фив. Скорее скажи ему, что  его
ищет Тиресий. (Один из стражников уходит во дворец; Тиресий продолжает  свою
речь, обращаясь к хору.) Он знает уже сам, изза чего я прихожу и  о  чем  мы
условились - я, старик, с ним, который еще старше меня: о том, чтобы  обвить
тирсы зеленью, надеть небриды и увенчать голову ветвью плюща.

Во  время  последних  слов  Тиресия  Кадм  выходит из дворца. Он одет (кроме
сетчатой  накидки)  так  же,  как  Тиресий,  но  того  вдохновения,  которое
             наполняет все слова и движения Тиресия, в нем нет.

                                    Кадм

     Вот и я, друг мой! во дворце  я  услышал  твои  слова  -  мудрые  слова
мудрого мужа - и охотно вышел к тебе в том  облачении,  которое  указал  нам
бог. Он - сын моей дочери; нужно, чтобы он,  [180]  насколько  это  в  наших
силах, был возвеличен нами. Где нам водить хороводы,  где  выступать  мерным
шагом, закидывая  седую  голову?  Будь  ты  мне  учителем,  Тиресий,  старик
старику: ты мудр. А у меня хватит силы и днем и  ночью  без  устали  стучать
тирсом о землю; в своей радости я забыл о своих годах.

                                  Тиресий

     То же творится и со  мной:  и  я  чувствую  себя  молодым  и  попытаюсь
плясать. [190]

                                    Кадм

     Что ж, сядем в повозку и поедем в горы?

                     Тиресий (с усмешкой качая головой)

     Нет; этим мы недостаточно почтили бы бога.

                                    Кадм

     Ты хочешь, чтобы я был проводником тебе, старик старику?

                                  Тиресий

     Нас с тобой сам бог поведет туда, и мы не устанем.

                     Кадм (беспокойно озираясь кругом)

     Но разве мы одни будем плясать в честь Вакха?

                                  Тиресий

     Да; мы одни благоразумны, остальные - нет.

     Кадм (воодушевленный словами Тиресия, с жаром протягивая ему руку)

     Не будем же медлить; вот моя рука.

                                  Тиресий

     Вот моя; возьми ее и сочетай с твоей.

                                    Кадм

     Я знаю, что я смертный, и смиряюсь перед богами.

                           Тиресий (торжественно)

     Напрасны наши мудрствования  над  божеством.  Унаследованные  [200]  от
отцов заповеди, столь же древние, как  и  само  время  -  никакой  ум  не  в
состоянии  их  низвергнуть,  никакая  мудрость,  будь  она  даже  найдена  в
сокровеннейшей глуби человеческой души. (Мягче, пожимая руку Кадму.) Скажут,
что я позорю свою старость, помышляя о пляске и венчая голову плющом. Но бог
не установил различия для молодых и  для  старых,  определяя,  кому  следует
плясать и кому нет; он хочет, чтобы  все  сообща  чтили  его,  и  не  желает
получать почести по разрядам. (Хочет увлечь Кадма за собой направо: тот, уже
некоторое время беспокойно смотревший вдаль, удерживает его.)

                                    Кадм

     Так как ты, Тиресий, не видишь света дня, то я в словах  [210]  возвещу
тебе о происходящем. Вот поспешно приближается ко дворцу Пенфей, сын Эхиона,
которому я передал власть над страной. Как он взволнован! Что-то  скажет  он
нового?

                     Отходят вместе под тень колоннады.




С  правой  стороны  быстро  приближается  Пенфей  (юноша  лет восемнадцати с
красивым,   но   бледным   лицом,   носящим  отпечаток  умственной  работы и
аскетической  жизни)  в дорожной одежде, с копьем в руке; за ним следуют его
телохранители.  Начальник  стоящей у дверей дворца стражи почтительно идет к
нему  навстречу;  к  нему он обращается, не замечая присутствия хора и обоих
                   старцев; его речь гневна и прерывиста.

                                   Пенфей

     Я уехал было из этой страны; но  вот  я  слышу  о  небывалом  бедствии,
разразившемся над нашим городом, - что наши женщины,  под  предлогом  мнимых
вакхических таинств, оставили свои дома и теперь беснуются в тенистых горах,
чествуя своими хороводами этого новообъявленного бога  -  Диониса,  как  его
зовут; что они группами [220]  расположились  вокруг  полных  кувшинов  вина
(здесь глаза  Пенфея  загораются  странным  блеском;  его  голос  дрожит  от
внутреннего волнения, которое он хочет побороть, но не может), и тут  -  кто
сюда, кто туда - украдкой уходят в  укромные  места,  чтобы  там  отдаваться
мужчинам; они  прикидываются  при  этом,  будто  они  -  священнодействующие
менады, на деле же они более  служат  Афродите,  чем  Вакху.  (После  паузы,
спокойнее.) Некоторых я поймал: им рабы связали руки и теперь стерегут их  в
городской тюрьме; за остальными я пойду охотиться в горы - а в их числе Ино,
Агава, родившая меня Эхиону, и мать Актеона, Автоноя, - и, опутав  их  [230]
железными сетями, живо заставлю их прекратить свои преступные вакханалии.
     Мне  говорили  также,  что  появился  какой-то  иностранец,  знахарь  и
кудесник из Лидийской земли, со светлыми кудрями, роскошными и душистыми,  с
ярким румянцем, с  негою  Афродиты  в  глазах;  он-то  проводит  с  молодыми
женщинами дни и ночи, посвящая их в вакхические таинства.  Это  он  называет
Диониса богом, он говорит, будто он был [240] зашит в  бедре  Зевса  -  этот
младенец, который был сожжен пламенем молнии вместе с матерью, за ее  лживую
похвальбу о браке с Зевсом! Да есть ли  столь  страшная  казнь,  которой  не
заслужил бы этот невесть откуда  взявшийся  пришелец  своими  кощунственными
речами? (Кадм невольно вскрикнул, слыша из  уст  Пенфея  оскорбление  памяти
Семелы; Пенфей прерывает свою речь, оглядывается и  замечает  его.)  Но  вот
новое диво! Передо мной, в пестрой небриде, гадатель Тиресий, а с ним и отец
моей матери; и оба они - что за смешное [250] зрелище! - с тирсами  в  руках
чествуют Вакха! Мне противно, отец мой, смотреть на вас,  старцев,  лишенных
ума. Стряхни же плющ, избавь свою руку от тирса, ты, отец моей матери!..  Ты
ему это внушил, Тиресий? Ты хочешь ввести среди людей  службу  этому  новому
богу,  чтобы  тебе  поручали  наблюдать  за  птицами  и  платили  деньги  за
исследование внутренностей? Если бы тебя не спасала твоя седая старость,  ты
сидел бы среди вакханок за то, что ты распространяешь гнусные таинства.  Да,
гнусные! где дело касается женщин и где их [260]  на  пиру  угощают  сладким
вином - от таких священнодействий ничего путного ожидать нельзя!

                                 Корифейка

     Что за нечестивые слова, чужестранец! Как тебе не совестно перед богами
и перед Кадмом, посеявшим землеродное племя?

                                  Тиресий

     Если мудрый человек выбирает  для  своей  речи  достойный  предмет,  то
красота ее не должна возбуждать неудовольствие. У  тебя  же  язык  вращается
легко, точно у благоразумного, но в речах твоих разума нет; а такой  человек
-  смелый  и  красноречивый,  но  лишенный  [270]  ума,  -  бывает   вредным
гражданином.
     Этот новый бог, над которым ты глумишься, - я и сказать не могу,  сколь
велик он будет в Элладе. Заметь, юноша: есть два  начала,  господствующие  в
жизни людей.
     Первое - это богиня Деметра... она же и Земля; называть  ты  можешь  ее
тем или другим именем. Но она сухою лишь пищею вскармливает смертных; он же,
этот сын Семелы, дополнил недостающую половину ее даров, он изобрел  влажную
пищу, вино и принес ее смертным, благодаря чему страждущие  теряют  сознание
своего горя, напившись [280] влаги винограда,  благодаря  чему  они  во  сне
вкушают забвение ежедневных мук  -  во  сне,  этом  единственном  исцелителе
печали. Он же, будучи сам богом, приносится в виде возлияний  другим  богам,
так что при его посредничестве люди получают и все прочие блага.
     <Второе начало - сын Зевса и Латоны, мой владыка Феб; и с ним сравнялся
Вакх, получив равностепенный удел. В противовес кифаре он дал смертному роду
приятную усладу флейты, которая чарует душу и возвращает молодость телу.> Он
же и вещатель - вакхическое неистовство содержит крупную  долю  пророческого
духа: мощной силой  своего  наития  бог  заставляет  одержимых  им  говорить
будущее. Он же, [300] наконец, вместе с ним приобрел и долю военной силы: не
раз выстроенное и вооруженное войско было рассеяно внезапным ужасом,  прежде
чем его коснулось  копье  врага;  а  ведь  и  это  -  бешенство,  насылаемое
Дионисом. И ты увидишь еще, что он займет и  дельфийские  скалы,  резвясь  с
факелами на двуглавой горе, бросая и потрясая вакхической  ветвью,  и  будет
велик во всей Элладе.
     Нет, Пенфей, послушайся  меня.  Не  слишком  полагайся  на  свою  [310]
власть, воображая, что в ней для  людей  сила;  и  если  ты  так  или  иначе
рассудил,  но  твой  рассудок  занемог,  то  не  будь  слишком   убежден   в
правильности твоих рассуждений. Нет; прими бога в твою страну,  принеси  ему
возлияния, дай посвятить себя в его таинства и возложи себе на голову венок.
(Пенфей, с едва скрываемой досадой  слушавший  эту  речь,  хочет  возражать;
Тиресий движением руки дает ему понять, что он еще не кончил.)  Конечно,  не
Дионис заставит женщин соблюдать целомудрие; это дело природы,  и  вот  тебе
доказательство: женщина целомудренная и в вакхических таинствах не даст себя
совратить. Затем, ты издеваешься над тем, что он был зашит в бедре Зевса;  я
научу тебя, как следует правильно понимать это сказание. Когда  Зевс  вырвал
его из пламени молнии и отнес младенца на Олимп, в жилище богов, Гера хотела
изгнать его из неба. Тогда Зевс принял против  нее  [290]  меры,  какие  мог
только принять бог: он оторвал часть окружающего землю эфира, дал  ей  образ
Диониса и выдал этот призрак, как заложника, гневной  Гере.  А  со  временем
люди, извратив предание, согласно которому бог Зевс выдал некогда  заложника
богине Гере, и переиначив слова, распустили молву, что он  был  вскормлен  в
бедре Зевса. (Пенфей злобно смеется. Тиресий, после паузы, кротко и  грустно
продолжает; по всему видно, что его прежнее вдохновение оставило его.)
     Как хочешь. Я же и Кадм, над которым ты глумишься,  мы  покроем  плющом
голову и пойдем плясать; правда, мы - седая чета, но что делать!  так  надо.
Твои речи не заставят меня богоборствовать:  ты  поражен  крайним  безумием.
Никакое зелье не поможет тебе, напротив: от  зелья  скорее  всего  произошла
твоя болезнь.

                                 Корифейка

     Спасибо, старик; своею речью ты не унижаешь Феба и вместе  с  тем,  как
истинно мудрый человек, воздаешь честь Бромию, великому богу.

Пенфей снова обращается к начальнику стражи, чтобы дать ему приказания; в то
же  время  Тиресий  ищет  рукой  Кадма,  желая  с  ним  вместе уйти; но этот
последний,  не  спускавший  глаз  со своего внука и с грустью заметивший его
упорство,  подходит  к  нему  и  кладет  ему  руку  на плечо; тот в смущении
                останавливается, почтительно опустив голову.

                                    Кадм

     Дитя мое! хорошие наставления дал тебе Тиресий; живи с нами,  [330]  не
чуждайся народной веры. Теперь твой ум блуждает, он болен,  хотя  и  кажется
здравым. (Вполголоса, наклонившись к Пенфею.) Пусть Дионис не  бог,  как  ты
говоришь; все равно называй  его  таковым,  решись  на  благочестивую  ложь,
утверждая,  что  он  действительно  бог,  -  тогда  поверят,  что  Семела  -
богоматерь, и это принесет честь всему нашему роду... (Пенфей с негодованием
отступает назад,  подымая  правую  руку  в  знак  протеста;  Кадм  торопливо
продолжает, меняя тон.)
     А затем - не правда ли, тебе приятно, когда  народ  толпится  у  дверей
дворца, когда город величает имя Пенфея? Так  же  и  он,  [320]  полагаю  я,
радуется, когда его чествуют. А затем  -  тебе  памятна  участь  несчастного
Актеона, которого им же вскормленные лютые собаки разорвали на святой поляне
за его хвастливые слова, будто он лучший охотник, чем  Артемида?  Как  бы  с
тобою не случилось того же! Иди  сюда,  дай  увенчать  свою  голову  плющом;
вместе с нами воздавай честь богу.

Пенфей   невольно   опустил  руку  при  упоминании  Актеона;  пользуясь  его
задумчивостью, Кадм снимает свой венок и хочет наложить его на голову внука;
               тот вздрагивает и сильно отбрасывает его руку.

                                   Пенфей

     Не касайся меня! Иди, служи Вакху, но  не  думай  заразить  меня  своим
безумием. А  за  это  твое  безрассудство  я  накажу  его,  твоего  учителя.
(Телохранителям.) Скорее отправляйтесь кто-нибудь к его вышке, с которой  он
наблюдает за птицами, возьмите ломы, разнесите,  опрокиньте  ее,  превратите
все в груду развалин и предайте повязки бурным ветрам; это будет ему больнее
всего. (Начальнику стражи.) А вы пройдитесь [350] по городу и выследите того
женоподобного чужестранца, который распространяет  среди  женщин  эту  новую
заразу и учит их осквернять брачное ложе;  не  на  радость  себе  увидит  он
фиванские вакханалии, будучи побит камнями в наказание за свои дела.

Часть  стражи  с  начальником  уходит.  Телохранители  стоят  в нерешимости,
попеременно  глядя  то  на  Пенфея, то на Тиресия; повелительный жест Певфея
заставляет  их  уйти,  причем  они  робко прощаются с Тиресием едва заметным
движением руки. Тот стоит некоторое время молча, затем медленно и без угрозы
                      простирает правую руку к Пенфею.

                                  Тиресий

     О  несчастный!  Ты  сам  не  знаешь,  что  ты  делаешь:  твое   прежнее
безрассудство уступило бешенству. Пойдем, Кадм; помолимся богу  и  за  него,
как он ни свиреп, и за народ, чтобы он пощадил обоих. [360] Иди  со  мной  с
плющовым посохом в руке; (с улыбкой) постараемся  поддерживать  друг  друга:
ведь  и  в  самом  деле,  некрасиво,  когда  два  старика  падают.   (Быстро
спохватываясь ввиду  озадаченности  Кадма.)  Но  все  равно:  нужно  служить
Зевсову сыну Дионису. А Пенфей... боюсь, как бы он не  внес  печаль  в  твой
дом, Кадм. Я говорю не как вещатель, а на основании его дел: его безумие  не
знает границ.

Уходят    направо,    взаимно   поддерживая   друг   друга,   сопровождаемые
благословениями  хора.  Пенфей глядит им вслед и затем, презрительно пожимая
                     плечами, удаляется в свой дворец.




Строфа 1.
     Госия, могучая среди богов, Госия, носящаяся на золотых  крыльях  [370]
над землей, слышишь ты эти слова Пенфея? слышишь ты его нечестивое глумление
над Бромием? Да, над  ним,  над  сыном  Семелы,  великим  богом-покровителем
увенчанных гостей на веселом пиру; над ним,  который  дал  нам  такие  дары:
водить шумные хороводы, веселиться при звуках флейты, отгонять заботы, когда
на праздничном пиру поднесут [380] усладу вина, когда за трапезой украшенных
плющом мужей кубок навеет сон на них.

Антистрофа 1.
     Необузданным  речам,  попирающему  закон  и  веру  неразумию  конец   -
несчастье. Напротив, жизнь  кроткая  и  разумная  -  она  и  сама  не  [390]
обуревается сомнениями и сохраняет от несчастий наш дом: как далеко  они  ни
живут в эфире, а все же боги  видят  дела  людей.  Не  в  том,  стало  быть,
мудрость, чтобы  мудрствовать  и  возвышаться  в  своей  гордыне  над  долею
смертного. Коротка наша жизнь; кто тем не менее ставит себе слишком  высокую
цель, тот лишает себя даже минутных радостей жизни; безумным, полагаю  я,  и
нездравомыслящим людям свойствен [400] такой нрав.

Строфа 2.
     Уйти бы нам на Кипр на  остров  Афродиты,  где  обитают  чарующие  душу
смертных Эроты! Или в бездождный Пафос, оплодотворяемый  струями  варварской
реки о ста устьях! Но где та, что краше всех, где Пиерия,  родина  муз,  где
святые склоны Олимпа? Туда веди нас, о Бромий, [410] Бромий, наш вождь,  наш
благословенный бог! Там Хариты, там нега, там вакханкам дозволено резвиться.

Антистрофа 2.
     Да, наш бог, сын Зевса, любит веселье, но он любит и благодатную Ирену,
кормилицу молодежи; оттого-то даровал он  людям  [420]  усладу  вина,  равно
доступную и богачу и бедняку, ни в ком не  возбуждающую  зависти.  Оттого-то
ему и противны те, кто не о том заботится,  чтобы  и  в  светлые  дни,  и  в
сладкие ночи проводить в блаженстве свою жизнь. Вот  где  мудрость:  умом  и
сердцем сторониться от безмерно умных людей. Веру и обряды простого народа -
их принимаем [430] и мы.




Входит  с  правой  стороны  начальник  страж и; за ним двое стражников ведут
пленного  Диониса, один - за левую руку, другой - за правый локоть; в правой
руке  у Диониса тирс. Они подходят к тому месту колоннады, где на ступеньках
стоит высокое каменное кресло; тогда третий стражник отправляется во дворец,
   откуда через некоторое время выходит в своем царском облачении Пенфей.

                              Начальник стражи

     Мы явились сюда, Пенфей, имея в руках (показывая Диониса)  эту  добычу,
за которой ты нас послал; не напрасен был наш путь. Но  зверь  наш  оказался
ручным; он не стал спасаться бегством, а без принуждения протянул к нам свои
руки - не бледнея при этом, нет, вполне сохраняя румянец своих щек,  -  и  с
усмешкой предложил нам связать и увести его;  он  так  и  остался  на  своем
месте, облегчая этим мою задачу. Мне стало жаль его, и  я  сказал:  "Извини,
чужестранец, [440] не по своей воле увожу я тебя, а  по  приказанию  Пенфея,
который отправил меня". (Здесь начальник стражи делает маленькую  паузу;  по
его движениям видно, что он имеет сообщить неприятную новость  и  не  знает,
как ему это сделать. Пенфей, весь занятый Дионисом, не  слушает  продолжения
его речи.)
     Зато вакханки, твои узницы,  которых  ты  схватил,  заковал  в  цепи  и
заключил в городскую темницу - тех там уже нет: свободные, они весело  бегут
к святым полянам, призывая бога Бромия. Сами собою оковы спали с их  ног,  и
затворы перестали сдерживать двери - без вмешательства  смертной  руки.  Да,
многими чудесами ознаменовался приход в Фивы этого мужа (замечая, что Пенфей
его не слушает); а впрочем, - остальное твоя забота. [450]

                                   Пенфей

(при  первых же словах начальника спустился к Дионису и жадным взором впился
в   него;   тот  все  время  стоял  в  спокойной  позе,  глядя  на  Пенфея с
неподдельным  участием.  Наконец  последний  дает  страже  знак  удалиться.)
Оставьте  его  руки;  попавшись  в  мои сети, он от меня не уйдет, как он ни
проворен. (Стража с начальником отступает, оставаясь, однако, вблизи; Пенфей
еще ближе подходит к Дионису, опять его глаза светятся зловещим блеском, как
              в начале первого действия, и его голос дрожит.)

     А впрочем, чужестранец, ты недурен собой... по крайней  мере,  на  вкус
женщин; но ведь ради их ты и явился в Фивы. Не палестра вырастила  эти  твои
длинные кудри, которые вдоль самой щеки свешиваются тебе  на  плечи,  полные
неги: да и белый цвет твоей кожи искусственного происхождения: не под лучами
солнца приобрел ты его, а в тени, заманивая добычу Афродиты своей  красой...
(Внезапно отворачивается, как бы  желая  избавиться  от  надоедливой  мысли;
затем медленно поднимается  на  ступеньки,  опускается  в  кресло  и  делает
Дионису знак подойти ближе. Тот повинуется.)
     Итак, первым делом скажи мне, откуда ты родом. [460]

                                   Дионис

     Родом хвастать не могу,  но  на  вопрос  твой  отвечу  без  труда;  про
цветистый Тмол ты, верно, слыхал?

                                   Пенфей

     Да, слыхал; это тот, что окружает Сарды?

                                   Дионис

     Оттуда я родом; Лидия - моя отчизна.

                                   Пенфей

     Зачем ты вводишь в Элладу эти таинства?

                                   Дионис

     Меня послал Дионис, сын Зевса.

                                   Пенфей
                                (вспыхивая)

     Там есть такой Зевс, который рождает новых богов?

                                   Дионис

     Нет, это тот, который здесь сочетался браком с Семелой.

                                   Пенфей

     Во сне ли или наяву дал он тебе свои приказания?

                                   Дионис

     Он видел, видел и я; так-то он приобщил меня к своим таинствам. [470]

                                   Пенфей
                         (с притворным равнодушием)

     А таинства эти - в чем состоят они?

                                   Дионис

     О них нельзя знать непосвященным.

                                   Пенфей

     Но какая польза от них тем, которые справляют их?

                                   Дионис

     Тебе нельзя слушать об этом без греха, но знать о них стоит.

                    Пенфей (стараясь скрыть свою досаду)

     Ты  ловко  сумел  пустить  мне  пыль  в  глаза,  чтобы  возбудить   мое
любопытство.

                                   Дионис

     Таинствам бога ненавистны поклонники нечестья.

          Пенфей (смущенный ответом Диониса, после минутной паузы)

     Ты говоришь, что видел бога воочию; каков же был он собой?

                                   Дионис

     Каковым желал сам; не я этим распоряжался.

                                   Пенфей

     Опять ты увернулся, дав мне ловкий, но бессодержательный ответ.

                                   Дионис

     Неразумен был бы тот, кто стал бы невеждам давать мудрые ответы. [480]

                                   Пенфей

     А скажи... Фивы - первая страна, в которую ты вводишь своего бога?

                                   Дионис

     Все варвары справляют его шумные таинства.

                                   Пенфей

     На то они и многим неразумнее эллинов.

                                   Дионис

     Нет, в этом они многим разумнее их; а впрочем, у  каждого  народа  своя
вера.

          Пенфей (после новой паузы, стараясь казаться спокойным)

     А скажи... днем или ночью справляешь ты свои обряды?

                                   Дионис

     Главным образом ночью: торжественность свойственна тьме.

                                   Пенфей
                            (со злобным хохотом)

     Это - гнилое место твоего служения, коварно рассчитанное на женщин.

                                   Дионис
               (строгим голосом, пристально глядя на Пенфея)

     И днем может быть придумана гнусность.

                                   Пенфей
                                  (гневно)
     Довольно; за твои дурные выдумки ты понесешь кару.

                                   Дионис

     Понесешь кару и ты - за твое невежество и нечестивое обращение с богом.
[490]

                                   Пенфей

     Как  дерзок,  однако,  наш  вакхант!  В  словесной  борьбе  он,  видно,
упражнялся.

                                   Дионис

     Говори, что со мною будет? Какой казни подвергнешь ты меня?

                                   Пенфей
                  (тщетно стараясь побороть свое смущение)

     Прежде всего... я отрежу этот твой нежный локон.

                                   Дионис

     Эта прядь священна; я ращу ее в честь бога.

                                   Пенфей

     Затем... передай мне тот тирс, что у тебя в руках.

                                   Дионис

     Сам его отними; это - Дионисов тирс.

                                   Пенфей

     А тебя самого я отправлю внутрь дома и заключу в темницу.

                                   Дионис
                               (торжественно)

     Сам бог освободит меня, когда я захочу.

                                   Пенфей

     Это будет тогда, когда ты, окруженный своими вакханками, призовешь его.

                                   Дионис

     Нет; и теперь он близок к нам и видит, что со мной творится. [500]

                                   Пенфей

     Где же он? Мне он на глаза не показывается.

                                   Дионис

     Он там же, где и я; ты не видишь его потому, что ты нечестив.

                                   Пенфей
                      (вскакивая и обращаясь к страже)

     Схватите его! Он издевается надо мной и над Фивами.

                                   Дионис
                         (к обступившей его страже)

     Запрещаю вам - благоразумный неразумным - вязать меня.

                                   Пенфей

     А я приказываю им это - я, чья воля властнее твоей.

                                   Дионис
                    (подходя к Пенфею, твердым голосом)

     Ты не знаешь, чего хочешь; не знаешь, что делаешь; не знаешь, что такое
ты сам.

                                   Пенфей

     Я - Пенфей, сын Агавы, отец мой Эхион.

                                   Дионис
           (с презрительной усмешкой, отдавая себя в руки стражи)

     Твое имя удачно выбрано, чтобы сделать своего носителя несчастным.

                                   Пенфей

     Ступай! Заключите его в конюшню у яслей, чтобы  он  видел  кругом  себя
мрак ночи; там пляши себе. (Показывая  на  хор,  который  [510]  с  живейшим
участием следил за происходившим  и  теперь  отчасти  взмаливается  к  нему,
отчасти окружает Диониса, припадая к его стопам и стараясь уловить его  руку
или кайму его плаща.) А их, которых ты привел  сюда  как  помощниц  в  твоих
гнусностях, - их я или продам, или, отучив их руки от этой  шумной  игры  на
тимпане, приставлю к кроснам как своих рабынь.

                                   Дионис

     (К страже.) Пойдем. (К хору, с нежностью.) Не бойтесь: чему не  суждено
быть, тому не бывать. (К Пенфею,  строго.)  А  тебе  за  эти  обиды  воздаст
должное тот Дионис, которого ты не признаешь: злоумышляя против меня, ты его
самого уводишь в темницу. (Удаляется со  стражей  через  средние  ворота  во
дворец; вслед за ними уходит и Пенфей, после чего двери плотно  затворяются.
На сцене остается один только хор.)




Строфа.
     Ахелоева дочь, девственная владычица Дирка!  Не  ты  ли  некогда  [520]
приняла в свои волны Зевсова младенца,  когда  Зевс-родитель  изъял  его  из
бессмертного огня и скрыл в своем  бедре,  возгласив:  "Иди,  Дифирамб,  иди
сюда, в мое мужское чрево: этим  именем  нарекаю  я  тебя,  Вакх,  в  пример
Фивам"? И ты же, блаженная Дирка, отталкиваешь нас, когда  мы  хотим  водить
увенчанные хороводы в твоей [530] стране? За что отвергаешь ты нас?  за  что
чуждаешься ты нас? Еще - клянемся сладкими плодами  Дионисовой  лозы  -  еще
вспомнишь ты о Бромии!

Антистрофа.
     Доказать же свое  землеродное  происхождение,  свое  рождение  от  змея
Пенфей - он, имеющий отцом  землеродного  Эхиона,  -  он,  это  дикое  [540]
чудовище, не смертный муж, а  кровожадный  гигант,  воюющий  с  богами!  Еще
недолго - и он велит связать нас, Бромиевых жриц; и уже теперь он  держит  в
своем доме нашего товарища, заключив его в мрачную тюрьму. Видишь ты, Зевсов
сын, Дионис, своих пророков в тисках [550] неизбежности? Явись, светлоликий,
спустись с Олимпа, потрясая тирсом, и смири гордыню кровожадного мужа.

Эпод.
     Где ты, Дионис? На Нисе ли, кормилице  зверей,  водишь  ты  тирсоносные
хороводы, или на Корикийских  вершинах?  Или,  верней,  в  лесистых  ущельях
Олимпа, где некогда Орфей, ударяя в  струны,  собирал  [560]  деревья  своею
игрой, собирал ею и диких зверей? Счастливая Пиерия! да, Дионис  чтит  тебя,
он придет к тебе со своими таинствами, и ты огласишься его  хороводами;  да,
он перейдет через стремительный Аксий, и за ним потянется сонм его вакханок;
он перейдет и через  Лудий,  отца-благодетеля,  дарящего  счастье  смертным,
чистые воды которого [570] оплодотворяют эту славную родину коней.




                           ПЕРВАЯ СЦЕНА (КОММОС)

Непосредственно   после  песни  хора,  принявшей  после  унылого  вступления
мало-помалу  радостный  и  торжествующий  характер,  раздается из внутренней
                 части дворца оглушительный голос Диониса.

     Ио! Услышьте мой голос, услышьте его! Ио, вакханки! ио, вакханки!

      Вакханки, пораженные удивлением и страхом, оглядываются кругом.

                                 Корифейка

     Кто это, кто? Откуда голос благословенного бога донесся до нас?

                               Голос Диониса

     Ио, ио! Еще раз взываю я к вам, я, сын Семелы, сын Зевса! [580]

                                 Корифейка

     Ио, ио! Владыка, владыка, явись же в наш лик, Бромий, Бромий!

                               Голос Диониса

     Сотряси почву земли, могучий Землеврат!

                                 Корифейка

     Га! Тотчас распадутся чертоги Пенфея. Дионис  во  дворце!  Поклоняйтесь
ему!

                                  Вакханки

     Мы поклоняемся!

Все   простирают   свои  руки  ко  дворцу.  Раздается  оглушительный  треск,
сопровождаемый  продолжительным  подземным  гулом;  фасад  дворца зашатался,
колонны   пошатнулись,   ворота   разверзлись,  вся  стена  кажется  готовой
                                обвалиться.

                                 Корифейка
                      (пораженная ужасом, вполголоса)

     Смотрите, как  пошатнулись  каменные  перекладины  колонн!  Это  Бромий
торжествует победу внутри дворца!

                               Голос Диониса

     Зажги лучезарный светоч перуна! Воспламени, воспламени чертоги Пенфея!

                                 Корифейка

     Га! Видите, видите ли огонь, окруживший святую могилу Семелы? Это -  то
пламя Зевсовой молнии, которое  она  некогда  оставила,  сраженная  перуном!
Падите ниц, объятые трепетом! владыка наш, сын Зевса, появится  [600]  среди
нас, превратив в груду развалин эти хоромы.

                              Падают на землю.




В  ответ  на  последнее  воззвание Диониса поднялся с могилы Семелы огненный
столб  и  стал  приближаться  к  шатающемуся  дворцу; пока вакханки лежат на
земле,  не видя того, что происходит, пламя охватывает весь дворец, кажется,
что  он  горит,  но  это  продолжается  лишь  несколько  мгновений; внезапно
призрачный  огонь  исчезает,  дворец  по-прежнему  стоит на своем месте, и в
        открытой его двери появляется - в том же виде как и раньше -

                                   Дионис

     Что с вами, варварки? До того ли вы испугались, что упали на землю?.. А
вы, верно, заметили, как Бромий  потряс  до  оснований  дворец.  Встаньте  и
ободритесь, забыв о трепетном страхе. (Спускается на сцену; вакханки,  узнав
своего "пророка", быстро поднимаются и радостно окружают его.)

                                 Корифейка

     О ты,  давший  нам  свет  благословенных  вакхических  даров,  с  какою
радостью смотрю я на тебя после моего безотрадного одиночества!

                                   Дионис
                        (полунежно, полунасмешливо)

     Вот оно что! Вы впали в уныние, когда меня вводили во дворец,  [610]  и
казалось, что я буду заключен в мрачную темницу Пенфея?

                                 Корифейка

     А то как же! Кто был бы нашим защитником, если  бы  с  тобой  случилось
несчастье? Но как же был ты освобожден из уз нечестивого мужа?

                                   Дионис

     Я сам себя освободил - легко, безо всякого труда.

                                 Корифейка

     И он не заковал тебе рук в оковы узников?

                                   Дионис

     В том-то и состоит причиненная ему обида, что он,  думая  меня  вязать,
даже не коснулся меня, а наслаждался в одном лишь своем воображении. Найдя у
яслей, близ которых он велел меня запереть, быка,  он  стал  скручивать  ему
веревками колена и копыта, с трудом переводя дыхание, обливаясь потом, кусая
губы. А я между тем [620] спокойно сидел вблизи и смотрел на его  усилия.  В
это время явился Вакх, потряс дворец и зажег огонь на могиле  матери;  когда
Пенфей увидел это, он - воображая, что дворец горит, - стал метаться туда  и
сюда, приказывая  рабам  носить  речную  воду,  и  вся  челядь  засуетилась,
понапрасну трудясь. <Этим он занят и  поныне,>  а  я,  спокойно  вышедши  из
дворца, вернулся к вам, не обращая внимания на Пенфея.
     Но вот мне кажется - судя по стуку  сандалий  внутри  дома,  -  что  он
собирается тотчас появиться перед дворцом. Что-то скажет  он,  после  всего,
что случилось! Но как бы он ни горячился, мне не трудно будет  противостоять
ему; мудрому человеку приличествует соблюдать [640] разумное хладнокровие.




Из дворца быстро выходит Пенфей в сопровождении начальника стражи; остальная
стража   следует  за  ними.  Он  занят  оживленной  беседой  с  начальником,
которого  он,  по-видимому,  намерен  послать  вслед  за  бежавшим Дионисом;
                      последнего он замечает не сразу.

                                   Пенфей

     Вообрази, что за странное приключение! Бежал тот  чужестранец,  который
только что был в моей власти, будучи  закован  в  цепи.  (Замечает  Диониса,
стоящего вблизи в полусмиренной, полунасмешливой позе.) Но что я  вижу!  это
он. Что это значит? Как удалось  тебе  проникнуть  наружу  и  явиться  перед
дверьми моих чертогов?

                                   Дионис

     Остановись и замени свой гнев спокойствием духа.

                                   Пенфей

     Как освободился ты от оков? Как проник ты наружу?

                                   Дионис

     Ведь я говорил тебе - или ты не расслышал? - что кто-то освободит меня.

                                   Пенфей
       (судорожно сжимая голову руками, с признаками сильнейшей боли)

     Кто такой? Ты все говоришь одну странность за другой! [650]

                                   Дионис

     Тот, кто даровал смертным плодоносную виноградную лозу.

                                   Пенфей

     <Нет! это бред сумасшедшего, это сплошное 6ешенство!>

                                   Дионис

     Упрек в бешенстве почетен для Диониса.

                                   Пенфей
          (поборов свое волнение, обращается к начальнику стражи)

     Заприте все ворота стены, окружающей кремль. (Начальник с частью стражи
удаляется; Пенфей вздыхает свободнее.)

                                   Дионис

     Что же ты думаешь? Разве боги не сумеют перешагнуть через стену?

                                   Пенфей
                                (насмешливо)

     О да, ты мудр, мудр - а все-таки, где мудрость была уместна, там ты  ею
не воспользовался.

                                   Дионис

     Напротив; именно там я умею ею пользоваться, где она всего уместнее.

Начальник  стражи  возвращается;  с  ним  вместе  приходит  пастух, который,
проходя  мимо  Диониса,  робко  косится  на него, а затем отвешивает Пенфею,
                  который его не замечает, низкий поклон.

     Но обратись сначала к этому человеку и выслушай его весть; он пришел  с
гор рассказать тебе кое о чем. (Замечая, что Пенфей хочет дать  страже  знак
обступить его, с насмешкой.) А я останусь в твоем распоряжении и не убегу.




Пенфей  окидывает  пастуха  гневным  взглядом;  тот после вторичного поклона
                   начинает свою, видимо заученную, речь.

                                   Пастух

     Пенфей,  владыка  нашей  фиванской  земли!  Я  прихожу  с  высот  [660]
Киферона, которых никогда не покидает сверкающий покров белого снега...

                                   Пенфей
                     (нетерпеливым жестом обрывая его)

     А что за важная весть заставила тебя прийти?

                                   Пастух
                                (торопливо)

     Вакханок могучих видел я, государь,  легкой  ногой  бежавших  из  нашей
земли, и пришел возвестить тебе и гражданам об их неслыханных  и  более  чем
удивительных делах... (Пенфей болезненно прижимает руки к сердцу;  пастух  в
смущении прерывает начатую речь и обиженным тоном спрашивает.)
     Но я хотел бы узнать, должен ли я откровенно сказать тебе, как там  все
обстоит, или же мне умерить свою  речь;  боюсь  я  быстроты  твоих  решений,
государь, боюсь твоего вспыльчивого и слишком [670] повелительного нрава.

                                   Пенфей
                           (быстро и необдуманно)

     Говори! что бы  ты  ни  сказал,  я  обеспечиваю  тебе  безнаказанность;
(спохватываясь) за правду ведь не  должно  гневаться.  (Замечая  насмешливое
выражение лица Диониса, который не спускал с него глаз.) А  чем  неслыханнее
будет то, что ты расскажешь мне про вакханок, тем  строже  накажем  мы  его,
который научил женщин этим делам.

                                   Пастух

     Стал я, не торопясь, гнать в гору на пастбище  своих  коров  -  к  тому
времени, когда солнце начинает согревать землю  своими  лучами,  -  вдруг  я
увидел три сборища женщин; одному повелевала Автоноя, [680] другому  -  твоя
мать Агава, а впереди третьего находилась Ино.  Все  они  были  погружены  в
глубокий сон; одни покоились на еловых ветвях, другие  -  на  листьях  дуба,
положив голову на землю, как кому было удобнее, скромно  и  прилично,  а  не
так, как ты говоришь  -  что  они,  одурманенные  вином  и  звуками  флейты,
уединяются в леса, ища любовных наслаждений.

        Пенфей гневным движением приказывает пастуху перейти к делу.

     И вот твоя мать услышала мычание рогатых коров и, став среди  вакханок,
крикнула им, чтобы они стряхнули сон со своих [690] членов.  Они,  освободив
веки от сладкого сна, поднялись на ноги, представляя  чудное  зрелище  своей
красивой благопристойностью, - все, и молодые и старые, но особенно девы.  И
прежде всего они распустили себе волосы на плечи, прикрепили небриды, если у
кого успели  развязаться  узлы,  и  опоясали  эти  пятнистые  шкуры  змеями,
лизавшими себе щеку. Другие тем временем, -  у  кого  после  недавних  родов
болела грудь от прилива молока, а ребенок был оставлен дома, - брали в  руки
сернят или диких  волчат  и  кормили  их  белым  молоком.  После  этого  они
увенчались зеленью плюща, дуба или цветущего тиса. [700] И  вот  одна,  взяв
тирс, ударила им о скалу - из  скалы  тотчас  брызнула  мягкая  струя  воды;
другая бросила тирс на землю - ей бог послал  ключ  вина;  кому  была  охота
напиться белого напитка, тем стоило концами пальцев разгрести  землю,  чтобы
найти потоки молока; а с плющовых листьев тирсов сочился сладкий мед.  Одним
[710] словом, будь ты там - ты при виде этого  обратился  бы  с  молитвой  к
богу, которого ты ныне хулишь.

               Новое нетерпеливое движение со стороны Пенфея.

     Тогда мы, пастухи быков  и  овчары,  собрались,  чтобы  побеседовать  и
потолковать друг с другом; и вот один из наших - он любил шляться по  городу
и говорил красно - сказал нам, обращаясь ко всем (передразнивая  насмешливый
тон оратора): "Эй вы, сыны святых вершин!  Хотите  изловить  Пенфееву  мать,
Агаву, увести ее из толпы вакханок и заслужить  царскую  благодарность?"  Мы
решили, что  он  говорит  [720]  дело,  и  расположились  засадой  в  листве
кустарников так, чтобы оставаться скрытыми.
     В положенный час они начали потрясать  тирсами  в  вакхической  пляске,
призывая в один  голос  "Иакха"-Бромия,  Зевсова  сына.  И  вся  гора  стала
двигаться в вакхическом ликовании, все звери; не было предмета,  который  бы
не закружился в беге. Вот Агава близко пронеслась  мимо  меня;  я  выскочил,
чтобы схватить ее,  оставляя  кустарник,  в  котором  скрывался;  тогда  она
вскрикнула: "Скорее,  мои  быстрые  [730]  гончие!  Эти  мужчины  хотят  нас
поймать; за мною! схватите тирсы, да за мною!"
     Мы  бегством  спаслись;  а  то  вакханки  разорвали  бы  нас.  Они  же,
безоружные, бросились на скот, жевавший траву. И вот одна стала  производить
ручную расправу над вымистой коровой, мычавшей под ее руками;  другие  рвали
на части и разносили телок; вот взлетело на воздух ребро, вот упало на землю
раздвоенное копыто; а само животное  висело  на  ели,  обливаясь  и  истекая
кровью. Свирепые быки, бравшие [740] раньше на рога всякого, кто их дразнил,
теперь валились на землю под  тысячами  девичьих  рук,  и  покровы  их  мяса
разносились быстрее, чем ты мог бы сомкнуть свои царские  очи...  (Пенфей  с
отвращением поднимает  руку,  протестуя  против  зловещего  предзнаменования
последних слов; пастух, заметив свою неловкость, испуганно опускает  голову;
после краткой паузы он продолжает.)
     Совершив это дело, они  поднялись  точно  стая  птиц,  в  быстром  беге
понеслись к подгорным равнинам, которые, орошаемые Асопом, приносят фиванцам
богатый урожай, - к Гисиям и Эрифрам, лежащим [750]  у  подошвы  киферонских
скал; ворвавшись туда, точно враги, они стали разносить и опрокидывать  все,
что им попадало в руки. Ребят они уносили из  домов,  <но  не  причиняли  им
вреда; кого они брали на руки, тот смеялся  и  ласкался  к  ним,>  кого  они
сажали себе на плечи, тот, не будучи привязан, держался на них и не падал на
черную  землю.  <И  они  поднимали  все,  что   хотели,   ничто   не   могло
сопротивляться им,> ни мед, ни железо; они клали себе огонь на кудри,  и  он
не жег их.
     Крестьяне, видя, что их добро  разрушается  вакханками,  в  раздражении
взялись за оружие; но тут-то, государь,  пришлось  нам  увидеть  неслыханное
зрелище. Их заостренному оружию не удалось отведать [760] крови; а вакханки,
бросая в них тирсами, наносили им раны и обращали их  в  бегство  -  женщины
мужчин! но, видно, дело не обошлось без бога. А затем они вернулись,  откуда
пришли, к тем самым ключам, которые даровал им бог; там  они  смыли  с  себя
кровь, причем змеи слизали повисшие на их щеках капли, очищая их лицо.
     Итак, владыка, этого бога, кто бы ни был он, прими в наш город;  помимо
своего прочего величия, он, говорят, даровал [770]  смертным  и  виноградную
лозу, утешительницу скорбящих. А нет вина - нет и Киприды,  нет  более  утех
для людей.

Пенфей,  погруженный  в  глубокое  раздумье, машинально делает пастуху знак,
           чтобы он удалился; тот, грустно качая головой, уходит.




Пенфей все стоит, не говоря ни слова; хор, с радостным напряжением следивший
                 за рассказом пастуха, видимо торжествует.

                                 Корифейка

     Как ни страшно выражать свое мнение открыто перед царем, но  оно  будет
выражено: нет бога, которому уступал бы Дионис!

                                   Пенфей
       (очнувшись от оцепенения, бросает свирепый взгляд на вакханок)

     Нет! Все теснее  и  теснее,  точно  пожар,  охватывает  нас  злорадство
вакханок,  глубоко  позорящее  нас  перед  эллинами.  Не  следует   медлить.
(Начальнику.) Иди ты к воротам Электры; скажи, чтобы [780] туда  пришли  мне
навстречу все щитоносцы, все наездники на  своих  быстрых  конях,  все,  кто
потрясает легкой пельтой и натягивает рукой тетиву лука.  Да,  мы  пойдем  в
поход... (с болезненным  смехом)  против  вакханок!  невыносимо  терпеть  от
женщин то, что терпим мы.

Начальник  уходит.  Дионис,  все  время  стоявший  в  некотором отдалении от
Пенфея, подходит к нему и спокойным голосом, сохраняя все свое хладнокровие,
                                говорит ему.

                                   Дионис

     Я знаю, Пенфей, ты не слушаешься моих слов; все  же,  невзирая  на  все
обиды, которые я терплю от тебя, я советую тебе  оставаться  в  покое  и  не
поднимать оружия против бога: Дионис не [790] дозволит тебе увести  вакханок
с благословенной горы.

                                   Пенфей
             (окинув Диониса полугневным-полуиспуганным взором)

     Не учи меня! Ты бежал из оков  -  дорожи  же  своей  свободой.  Или  ты
хочешь, чтобы я снова скрутил тебе руки?

                                   Дионис

     Я предпочел бы, на твоем месте, принести ему жертву, как смертный богу,
чем в раздражении прать против рожна.

                                   Пенфей

     Я и принесу ему жертву - и для того, чтобы  почтить  его  по  заслугам,
произведу страшную резню в ущельях Киферона.

                                   Дионис
                  (все с тем же невозмутимым равнодушием)

     Вы все разбежитесь; а ведь стыдно будет, когда  вы  со  своими  медными
щитами повернете тыл перед тирсами вакханок.

                                   Пенфей

     С каким невыносимым чужестранцем свела меня судьба! Что [800] с ним  ни
делай - он не хочет молчать.

                                   Дионис
    (торжествующе смотрит на Пенфея, как бы готовя решительный удар; но
  мало-помалу его лицо и движения начинают выражать сострадание к молодому
царю, он приближается к нему, кладет ему руку на плечо и с тоном искреннего
                            участия говорит ему)

     Друг мой! еще есть возможность все устроить к лучшему.

                                   Пенфей
                          (боязливо и недоверчиво)

     Какая? Та, чтобы я подчинился своим же рабыням?

                                   Дионис

     Я сам приведу женщин сюда, не прибегая к оружию.

                                   Пенфей

     Спасибо! это уже предательский замысел против меня!

                                   Дионис
                                 (с жаром)

     Где же тут предательство, когда я хочу спасти тебя своим замыслом.

                                   Пенфей

     Вы, верно, условились в этом, чтобы получить возможность служить  Вакху
всегда!

                                   Дионис

     Да, ты прав; в этом я условился с богом.

Хочет  взять  Пенфея за руку; тот стоит в смущении, не зная на что решиться;
          но затем отбрасывает руку Диониса и обращается к страже.

                                   Пенфей

     Принесите мне оружие. (Дионису.) А ты перестань рассуждать!

                                   Дионис
  (отступает на несколько шагов, не сводя с Пенфея своих чарующих глаз, и,
            пользуясь его озадаченностью, вкрадчиво говорит ему)

     Послушай же... тебе хотелось  бы  видеть,  как  они  там  [810]  вместе
расположились на горе?

                                   Пенфей

 (быстро опускает голову; кровь приливает к его лицу, в его глазах снова то
   же недоброе выражение, как и в первом действии; как бы бессознательно
           вырываются из его у cm произнесенные вполголоса слова)

     О да! груду золота дал бы я за это.

                                   Дионис
                      (быстро меняя тон, с насмешкой)

     Откуда же у тебя явилось такое страстное желание?

                                   Пенфей
                  (стараясь овладеть собой, со смущением)

     Желание? Нет! мне будет больно видеть их отягченными вином.

                                   Дионис
                                 (ядовито)

     Как же так? Тебе хочется взглянуть на то, что тебе больно?

                                   Пенфей
                      (со все возрастающим смущением)

     Ну, да... но молча, сидя под елями.

                                   Дионис
                       (с тоном притворного участия)

     Напрасно; они выследят тебя, даже если ты придешь тайком.

                                   Пенфей
                        (тщетно стараясь выпутаться)

     Зачем тайком? Я пойду открыто; ты сказал правду.

                                   Дионис
                          (протягивая Пенфею руку)

     Итак, я поведу тебя, и ты отправишься в путь?

                                   Пенфей
                      (судорожно сжимая руку Диониса)

     Да, пойдем скорее; мне каждой минуты жаль. [820]

                                   Дионис
                                (равнодушно)

     Так облачись же в льняные ткани.

                                   Пенфей
                                (удивленно)

     Зачем это? Разве я из мужчины превратился в женщину?

                                   Дионис

     А чтобы они не убили тебя, если бы признали в тебе мужчину.

                                   Пенфей
                                  (злобно)

     Недурно придумано! Да, ты мудр, я давно это заметил.

                                   Дионис
                                (добродушно)

     Это Дионис меня умудрил.

                                   Пенфей

     Как же назвать хорошим то, к чему ты хочешь склонить меня?

                                   Дионис

     Очень просто: мы войдем во дворец, и я наряжу тебя.

                                   Пенфей

     Да, но в какой наряд? неужто в женский?

                           Дионис кивает головой.

     Нет, мне стыдно! (Хочет уйти во дворец.)

                                   Дионис
                       (презрительно пожимая плечами)

     Видно, ты не особенно хочешь взглянуть на вакханок. [830] (Делает  вид,
будто хочет удалиться.)

                                   Пенфей
              (быстро остановившись, вслед уходящему Дионису)

     А скажи... что это за наряд, в который ты хочешь облачить меня?

                                   Дионис
                           (тоже останавливаясь)

     Я распущу твои волосы, чтобы они с головы свешивались на плечи.

                                   Пенфей
 (после минутного раздумья одобрительно кивает головой, затем нерешительно
                                продолжает)

     А в чем... вторая принадлежность моего наряда?

                                   Дионис

     Платье до пят, и митра на голову.

                                   Пенфей
                                 (сердито)

     Не пожелаешь ли надеть на меня еще чего-либо?

                                   Дионис
                                (добродушно)

     Дам тебе тирс в руку и надену на тебя пятнистую шкуру оленя.

                                   Пенфей
                                  (резко)

     Нет, я не в состоянии надеть женское платье!

                                   Дионис

     Итак, ты предпочтешь пролить кровь, дав битву вакханкам?

                                   Пенфей
                                (со вздохом)

     Лучше пусть будет что угодно,  лишь  бы  мне  не  быть  посмешищем  для
вакханок.

                                   Дионис

     <Но как же ты будешь сражаться, не зная местности?>

                                   Пенфей
                        (подумав немного, радостно)

     Ты прав; следует сначала отправиться на разведку.

                                   Дионис
                               (одобрительно)

     Это благоразумнее, чем к прежним бедам добывать новые.

                                   Пенфей

     Но как же мне пройти по городу так, чтобы кадмейцы  меня  не  заметили?
[840]

                                   Дионис

     Мы пойдем по пустынным улицам; я буду твоим проводником.

                                   Пенфей
                           (после краткой паузы)

     Мы сначала войдем во дворец; там я решу, что лучше.

                                   Дионис

     Согласен; я везде готов служить тебе.

                                   Пенфей

     Я иду. (Нетвердой походкой поднимается на ступени; проходя мимо стражи,
с достоинством.) А затем я или с оружием отправлюсь  туда,  или  (вполголоса
Дионису, который последовал за ним до колоннады) послушаюсь  твоего  совета!
(Уходит во дворец.)

                                   Дионис
              (видя, что Пенфей ушел, вдруг обращается к хору)

     Победа наша, подруги; он уже направляется к неводу; вакханок он  увидит
и в наказание примет смерть от них.
     Дионис, теперь за тобой дело - а ты вблизи - накажем его. Прежде  всего
лиши его ума, наведя на него легкое помешательство; будучи [850]  в  здравом
уме, он никогда не захочет надеть женского  платья,  а  лишившись  рассудка,
наденет его. Я хочу, чтобы  он  стал  посмешищем  для  фиванцев,  после  его
прежних страшных угроз, ведомый в женском одеянии по городу.
     Но я пойду и надену на него наряд, в котором он  отправится  в  царство
теней, убитый рукою матери; он узнает Зевсова сына, Диониса, бога  столь  же
грозного для беззаконных, сколько кроткого [860]  для  благочестивых  людей.
(Уходит во дворец.)




Строфа.
     Суждено ли нам наконец выступать легкой ногой во  всенощных  хороводах,
резвясь в вакхическом веселье и закидывая голову навстречу влажному  ночному
ветру? Так лань играет, радуясь роскошной зелени лугов, когда  она  спаслась
от  страшной  облавы,  миновала  загонщиков,  перепрыгнула   хитросплетенные
тенета. И вот, пока охотник кричит своим  гончим,  ускоряя  их  прыть,  она,
бурноногая, хотя [870] и изнемогая в беге, несется  по  долине  вдоль  реки,
радуясь безлюдию в зелени густолиственного леса.
     В чем мудрость, в чем прекраснейший дар человеку от  богов,  как  не  в
том, чтобы победоносною десницей смирять выю врагов? А что прекрасно,  то  и
мило навеки. [880]

Антистрофа.
     Не скоро движется божья  сила,  но  можно  довериться  ей;  она  карает
смертных, поклоняющихся неразумию и в угоду безрассудной мечте  отказывающих
в почете богам. Долгое время поджидают они нечестивца в  хитрой  засаде,  но
затем схватывают его. И они правы:  не  [890]  следует  в  своих  мнениях  и
помыслах возвышаться над верой; не требуется большого  усилия  мысли,  чтобы
убедиться в мощи того, что мы называем божеством, чтобы признать  вечными  и
врожденными те истины, которые столь долгое время были предметом веры.
     В чем мудрость, в чем прекраснейший дар человеку от  богов,  как  не  в
том, чтобы победоносной десницей смирять выю врагов? [900] А что  прекрасно,
то и мило навеки.

Эпод.
     Блажен пловец, избегший бури и достигший  гавани;  блажен  и  тот,  кто
усмирил тревогу в  своей  душе.  В  остальном  прочного  счастья  нет;  и  в
богатстве, и во власти другой может опередить тебя. Правда,  есть  и  другие
надежды, в несметном числе витающие среди несметного числа смертных;  но  из
них одни в конце концов  сводятся  к  достижению  богатства,  прочие  же  не
сбываются. Нет! чья жизнь счастлива в своих минутных дарах, того и я  считаю
блаженным. [910]




Дионис  выходит  из  дворца;  его  лицо  выражает  озабоченность  и тревогу.
    Медленно спустившись по ступеням, он быстро оборачивается ко дворцу.

                                   Дионис

     Тебя, готового видеть то, что грешно видеть,  стремящегося  к  тому,  к
чему гибельно стремиться - тебя зову я, Пенфей! Появись перед  дворцом,  дай
мне увидеть тебя  в  одежде  женщины,  менады,  вакханки...  (спохватываясь,
вкрадчиво) соглядатаем твоей матери и ее отрада!

                                   Пенфей
                            (выходит из дворца)

Длиннополый  женский  хитон  окружает его стан, с плеча свешивается небрида,
волосы   распущены,   на  голове  митра,  глаза  блуждают.  Походка  у  него
нетвердая,  старый  раб  его  поддерживает.  Вышедши  на солнце, он в испуге
вскрикивает  и судорожно подносит руку к глазам; через несколько времени он,
     боязливо косясь на Диониса, говорит ему дрожащим от ужаса голосом.

     Что со мной? Мне кажется, я вижу два солнца,  дважды  вижу  Фивы,  весь
семивратный город... мне кажется, что ты идешь впереди нас в образе  быка  и
что на голове у тебя выросли рога... Уж не [920] подлинно  ли  ты  зверь?  С
виду ты похож на быка...

                                   Дионис
                          (стараясь успокоить его)

     Отсюда видно, что бог, не расположенный к нам раньше, сопровождает нас,
как друг; (насмешливо) теперь ты видишь то, что должно видеть.

                                   Пенфей
(невольно опустивший глаза, всматривается в свой наряд; мало-помалу его ужас
                       переходит в детскую веселость)

     Как же тебе кажется? Не стою ли я в осанке Ино? или скорее Агавы,  моей
матери?

                                   Дионис
                        (одобрительно кивая головой)

     Глядя на тебя, я воображаю, что вижу одну из них; да  и  по  наружности
тебя можно принять за дочь Кадма. (Направляется к выходу направо,  но  затем
вдруг останавливается; видно, он борется сам с  собой;  он  оборачивается  и
смотрит на Пенфея взором, полным нежности и  сострадания.)  Однако  вот  эта
прядь твоих волос не на месте; она свешивается не так, как я ее приладил под
митрой.

                                   Пенфей

     Видно, она отделилась еще во дворце, когда я наклонял  голову  и  [930]
закидывал ее в вакхической пляске.

                                   Дионис

     Ничего, я ее  опять  прилажу  -  мое  ведь  дело  ухаживать  за  тобой.
(Подходит к Пенфею.) Держи голову прямо.

                                   Пенфей

     Хорошо, украшай меня; на то и отдался я тебе.

                                   Дионис
(снимает у него митру, прилаживает волосы, затем опять прикрепляет митру; он
 не торопится, по всему видно, что он хочет отсрочить момент ухода. Окончив
  свое дело, он снова направляется к выходу, снова останавливается, снова
                глядит на Пенфея и с нежностью говорит ему)

     Также и пояс твой недостаточно туго сидит, и складки твоего платья не в
строгом порядке спускаются до ног.

                                   Пенфей

     И мне так кажется, по крайней мере с правой стороны; но с другой платье
правильно свешивается до самого каблука.

                                   Дионис
                         (поправляя платье Пенфея)

     О,  ты  назовешь  меня  еще  первым  из  своих  друзей,  когда  увидишь
вакханок... (про себя) гораздо более целомудренными, чем ты ожидаешь. [940]

   Окончив свою работу, направляется к выходу; но Пенфей, которого как бы
        обдало жаром при упоминании о вакханках, останавливает его.

                                   Пенфей

     А скажи... в какую руку мне взять  тирс,  чтоб  еще  более  уподобиться
вакханке? В правую или в ту?

                                   Дионис

     Его следует поднимать правой рукой, одновременно с правой ногой.

                   Пенфей проделывает указанные движения.

     Я рад, что твой ум оставил прежнюю колею.

                                   Пенфей

     А сумею ли я поднять на своих плечах весь Киферон с его  долинами  и  с
самими вакханками?

                                   Дионис

     Сумеешь, если захочешь. Раньше твой ум был болен, а  теперь  он  таков,
каким ему следует быть.

                                   Пенфей

     Не взять ли нам ломы с собой? Или мне поднять гору руками,  упершись  в
вершину плечом?

                                   Дионис
                    (подлаживаясь под настроение Пенфея)

     Не разрушай капищ нимф и жилища Пана, где он играет на свирели!

                                   Пенфей

     Ты прав; не силой следует побеждать женщин; я скроюсь лучше под елями.

                                   Дионис

     Ты скроешься так, как  тебе  следует  скрыться,  (с  особым  ударением)
явившись коварным соглядатаем менад.

                                   Пенфей
 (которого при упоминании менад снова обдало жаром, с чувственным хохотом,
      причем его лицо принимает все более и более полоумное выражение)

     А знаешь, мне кажется, я захвачу их среди  кустарников,  точно  пташек,
опутанных сладкими сетями любви!

                                   Дионис

     На то ведь ты и идешь подстерегать их; и  ты  наверно  их  захватишь...
(про себя) если сам не будешь захвачен раньше. [960]

                                   Пенфей

     Веди меня прямо через Фивы; я - единственный  гражданин  этого  города,
решившийся на такой подвиг.

                                   Дионис

     Да, ты один приносишь себя в жертву за город, один; за то  же  и  битвы
тебе предстоят, которых  ты  достоин.  (После  нового  крайнего  усилия  над
собой.)  Пойдем  туда;  я  буду  твоим...   (после   некоторого   колебания)
спасительным проводником; а оттуда уведет тебя... (сударением) другой.

                                   Пенфей
                           (с блаженной улыбкой)

     Ты хочешь сказать: моя мать?

                                   Дионис
          (с выражением ясновидящего, дрожащим от жалости голосом)

     Высоко надо всем народом...

                                   Пенфей

     Для этого я и иду туда!

                                   Дионис

     Обратно ты будешь несом...

                                   Пенфей

     Что за блаженство!

                                   Дионис

     На руках матери...

                                   Пенфей

     Нет, это слишком пышно!

                                   Дионис
                 (с выражением ужаса, закрывая лицо руками)

     О да, так пышно...

                                   Пенфей

     Правда, я этого заслуживаю... (Забыв  договорить  фразу,  уходит  [970]
неровной походкой, поддерживаемый своим рабом, закидывая голову и раскачивая
тирс; все его движения дышат сознанием неслыханного величия и блаженства.)

                                   Дионис
             (все еще потрясенный виденной им мысленно сценой)

     О, ты велик, велик, и велики страдания, которым ты обрек себя; за то же
и слава твоя вознесется до небес. Простирайте руки, Агава и вы,  ее  сестры,
дочери Кадма; я веду к вам юношу на страшный бой, а победителем  -  буду  я,
да, Бромий. (Хору.) Что все это значит - покажет вам само  дело.  (Быстро  у
ходит.)



Строфа.
     Мчитесь же, быстрые собаки Неистовства, мчитесь  на  гору,  где  дочери
Кадма водят хороводы; заразите их бешенством  против  того,  кто  в  женской
одежде, против безумного соглядатая менад. Мать [980] первая увидит его, как
он с голой скалы или дерева поджидает ее подруг,  и  кликнет  менадам:  "Кто
этот лазутчик, вакханки, явившийся сам на гору, да, на  гору,  подсматривать
за бежавшими в горы кадмеянками? Кто мать его? Не женщина его  родила,  нет;
это отродье какойто львицы или ливийской Горгоны". [990]
     Предстань, явный Суд, предстань с  мечом  в  руке,  порази  решительным
ударом в сердце его, забывшего и  о  боге,  и  о  вере,  и  о  правде,  его,
землеродного Эхионова сына!

Антистрофа.
     Не он ли возымел неправую мысль и нечестивое желание пойти в безумный и
святотатственный поход против твоих, Вакх, и твоей  [1000]  матери  таинств,
чтобы силой победить непобедимое? Нет, лучше  беззаветная  преданность  богу
человека: она лишь  доставляет  смертным  безбольную  жизнь.  Не  завидую  я
мудрецам;  есть  другое,  высокое,  очевидное  благо,  к  которому  радостно
стремиться: оно состоит в том, чтобы дни и ночи проводить в украшающем  нашу
жизнь и богоугодном веселье, чтобы сторониться ото всего,  что  вне  веры  и
правды, и воздавать [1010] честь богам.
     Предстань, явный Суд, предстань с  мечом  в  руке,  порази  решительным
ударом в сердце его, забывшего и  о  боге,  и  о  вере,  и  о  правде,  его,
землеродного Эхионова сына!

Эпод.
     Явись быком, или многоглавым змеем, или огнедышащим львом; явись, Вакх,
дай ему, ловцу вакханок, попасть в гибельную толпу [1020] менад  и,  смеясь,
набрось петлю на него.






Тот  раб,  который  сопровождал  Пенфея  на Киферон, вбегает на сцену весь в
пыли, едва переводя дыхание. Увидя дворец Пенфея, он бросается на колени и с
                              плачем взывает.

                                    Раб

     О дом,  счастливый  некогда  на  всю  Элладу,  дом  сидонского  старца,
посеявшего змеево семя в ниве Ареса! Хотя я и  раб,  но  я  плачу  по  тебе.
(Рыдания не дают ему продолжать.)

                                 Корифейка

     Что случилось? Не от вакханок ли приносишь ты весть?

                                    Раб

     Погиб Пенфей, сын Эхиона!

                                  Вакханки

     О владыка Дионис, ты доказал свое божественное величие.

                                    Раб
                        (вскочив с места, с угрозой)

     Что вы сказали? Что значат ваши слова? Вам радостно, женщины, горе моих
господ?

                                  Вакханки
                                  (ликуя)

     Мы - чужестранки, и в  чужеземных  песнях  благословляем  своего  бога;
минуло время смирения и страха перед оковами!

                                    Раб

     Вы думаете, что Фивы так оскудели людьми, <что после смерти  Пенфея  не
найдется кары для вас?>

Призывает  знаками  стражу,  челядь и граждан, все в большем и большем числе
       сбегающихся на площадь; все, пораженные ужасом, безмолвствуют.

                                  Вакханки
                          (замечая свое торжество)

     Дионис, да, Дионис, а не Фивы, владычествует над нами.

                                    Раб
                          (грустно опустив голову)

     Вам это простительно; а все-таки,  женщины,  веселиться  грешно,  когда
совершилось такое несчастье.

                                  Вакханки

     Научи нас, скажи, какою смертью погиб неправый муж, зачинщик  неправого
дела? [1040]

                                    Раб

     Оставив позади последние хутора нашей фиванской земли  и  пройдя  русло
Асопа, мы стали подниматься по склону Киферона,  Пенфей,  я,  сопровождавший
своего господина, и тот чужестранец, который был нашим проводником на  место
празднества.  Сначала  мы  расположились  в  зеленой  дубраве,  стараясь  не
производить шелеста ногами и не говорить громко, чтобы видеть все, не будучи
видимы  сами.  Перед  нами  была  котловина,  окруженная  крутыми   утесами,
орошаемая ручьями;  здесь,  в  густой  [1050]  тени  сосен,  сидели  менады,
занимаясь приятной работою. Одни, у которых тирс потерял свою зелень,  вновь
обвивали его плющом;  другие,  веселые,  точно  жеребицы,  с  которых  сняли
пестрое ярмо, взаимно отвечая друг другу, пели вакхическую песню.
     Несчастный Пенфей, не видевший этой толпы женщин, сказал: "Чужестранец,
с того места, где мы стоим, я не могу разглядеть этих  самозваных  менад;  а
вот со скалы, взобравшись на высокую ель, [1060] я мог бы в точности  видеть
все грешные дела вакханок". Тут мне пришлось быть свидетелем истинного чуда,
сотворенного  чужестранцем.  Схватив   за   крайний   отпрыск   ветвь   ели,
поднимавшуюся до небес, он стал гнуть ее,  гнуть,  пока  не  пригнул  ее  до
черной земли, причем дерево описывало дугу, точно лук или  колесо,  которому
циркуль начертал кривую линию его окружности; так-то  и  чужестранец  своими
руками пригибал к земле ту горную ель, творя дело, не дозволенное смертному.
Затем, поместив Пенфея  на  этом  древесном  седалище,  он  дал  [1070]  ели
выпрямиться, мало-помалу, чтобы она не сбросила его: так-то она выпрямилась,
упираясь верхушкой в небо, - а на верхушке сидел мой господин.
     Но лучше, чем он мог увидеть  менад,  те  увидели  его.  Едва  успел  я
убедиться, что он сидит на дереве, как иностранец исчез, с эфира же раздался
голос, - очевидно, Диониса: "За вами  дело,  девы!  Я  привел  к  вам  того,
который издевается над вами, надо мною и над моими таинствами;  расправьтесь
с ним!" Одновременно с этими словами [1080] между небом и  землею  загорелся
столб священного огня. Замолк эфир, не шевелились листья горной дубравы,  не
слышно было голосов зверей; они  же,  неясно  восприняв  слухом  его  голос,
поднялись с места и, недоумевая, стали оглядываться кругом. Он снова  к  ним
воззвал; когда  же  дочери  Кадма  ясно  расслышали  приказание  Вакха,  они
понеслись с быстротой голубок, напрягая в поспешном беге свои ноги, [1090] и
мать Агава, и ее родные  сестры,  и  все  вакханки,  причем,  воодушевленные
наитием бога, они перепрыгивали  через  древесные  пни  и  валуны,  которыми
зимние потоки загромоздили котловину.
     Когда  они  увидели  на  ели  моего  господина,  то,   взобравшись   на
возвышавшуюся против ели скалу, они сначала стали со  всей  силы  бросать  в
него камнями и еловыми ветвями, точно дротиками; другие  бросали  тирсами  в
Пенфея, в жалкой стрельбе. Но это ни к чему не  вело:  [1100]  он  сидел  на
высоте, недоступной их усилиям, хотя и сам, несчастный,  был  в  безвыходном
положении. В конце концов они,  наломав  дубовых  ветвей,  начали  разрывать
корни ели этими нежелезными ломами. Видя, что они ничего этим не  достигают,
Агава крикнула им: "Окружите дерево, вакханки, и ухватитесь  за  его  ветви;
тогда мы поймаем зверя и не дадим ему разгласить тайные хороводы бога".  Тут
они тысячью рук ухватились за ель и вырвали ее из земли. [1110]
     Высоко на верхушке сидел Пенфей - и с этой высоты  он  полетел  вниз  и
грохнулся оземь. Раздался раздирающий крик - он понял  близость  беды.  Мать
первая, точно жрица, начала кровавое дело и бросилась  на  него.  Он  сорвал
митру с головы, чтобы она, несчастная  Агава,  узнала  его  и  не  совершила
убийства; он коснулся рукой ее щеки и сказал: "Мать моя, ведь  я  сын  твой,
Пенфей, которого ты родила в доме Эхиона; сжалься надо мною,  мать  моя,  за
мои грехи не убивай твоего сына!" Но она, испуская пену  изо  рта  и  вращая
своими [1120] блуждающими глазами, одержимая Вакхом, не была в своем уме,  и
его мольбы были напрасны; схватив своими руками его левую руку, она уперлась
ногой в грудь несчастного и вырвала ему руку с плечом - не своей силой, нет,
сам бог проник своей мощью ее руки. То же  сделала  с  другой  стороны  Ино,
разрывая тело своей  жертвы;  к  ней  присоединились  Автоноя  и  вся  толпа
вакханок. Дикий гул стоял [1130] над долиной; слышались и стоны  царя,  пока
он дышал, и ликования вакханок; одна уносила  руку,  другая  ногу  вместе  с
сандалией; они сдирали мясо с ребер, обнажая кости, и разносили  обагренными
руками тело Пенфея.
     Теперь части разорванного тела лежат в различных  местах,  одни  -  под
мрачными скалами, другие - в густой листве леса,  и  не  легко  собрать  их;
бедную же его голову сама мать, своими  руками  сорвавшая  ее,  наткнула  на
острие тирса и, воображая, что это голова  горного  льва,  [1140]  несет  ее
прямо через Киферон, оставив сестер в хороводах менад.  Она  приближается  к
воротам нашего города, гордясь своей несчастной  добычей,  взывая  к  Вакху,
своему товарищу по охоте, своему помощнику в совершенном деле, ниспославшему
ей славную победу... ему, над победным  трофеем  которого  она  немало  слез
прольет!
     Но я уйду подальше от беды, прежде чем  Агава  приблизится  ко  дворцу.
Быть благоразумным и чтить  все  божественное  -  таково  лучшее  и,  [1150]
думается мне, также самое мудрое решение для смертных. (Уходит во дворец.)


                           ВТОРАЯ СЦЕНА (ЭММЕЛИЯ)

                                    Хор

     Почтим хороводом Вакха, возликуем о несчастье, постигшем Пенфея, змеево
отродье; его, который, надев женский наряд и взяв в  руки  прекрасный  тирс,
обрекший его аду, последовал за быком, направившим его к гибели. Слава  вам,
кадмейские вакханки! славную победную [1160] песнь заслужили вы -  на  горе,
на слезы себе! Что за прекрасный трофей - схватить обливающуюся кровью  руку
своего дитяти!


                           ТРЕТЬЯ СЦЕНА (КОММОС)

На правом краю сцены появляется Агава, с нею толпа фиванских вакханок. Агава
-  женщина  еще  молодая,  в  полном расцвете своей матрональной красоты. Ее
пылающие  щеки  свидетельствуют о вакхическом восторге, который ее объял, ее
блуждающие  глаза - о том, что этот восторг уже перешел в помешательство. Ее
хитон  запятнан  кровью;  на  конце своего тирса она несет над левым плечом,
           сама не видя ее, облитую кровью голову убитого Пенфея.
При виде Агавы хор прекращает пляску и останавливается, как бы в оцепенении;
              корифейка одна сохраняет все свое хладнокровие.

                                 Корифейка

     Но  вот  я  вижу  Агаву,  Пенфееву  мать;  с  блуждающим   взором   она
направляется   ко   дворцу.   (Своим   растерявшимся   товаркам,    строго.)
Приветствуйте почитательниц благословенного бога!

Между   тем  Агава  в  торжествующей  осанке  и  с  вакхическими  возгласами
приблизилась  ко  дворцу,  ожидая, что весь народ хлынет ей навстречу; видя,
что  все  боязливо  жмутся,  она  недовольна;  но вот она замечает лидийских
                  вакханок и радостно направляется к ним.

Строфа.

                                   Агава
                                   (поет)

     Азиатские вакханки...

                              Молодая вакханка
     (ближайшая к Агаве, будучи не в силах преодолеть свое отвращение)

     Зачем ты зовешь нас? Уйди!

                                   Агава
    (не расслышавшая этого возгласа, продолжает, показывая свой трофей)

     ...мы приносим с горы во дворец этот только что срезанный цветок - нашу
счастливую добычу. [1170]

                                 Корифейка
               (Агаве, строго глядя на свою молодую землячку)

     Вижу и приветствую тебя, как свою товарку.

                                   Агава
                (не удовлетворенная степенностью корифейки)

     Я без тенет поймала его - молодого детеныша горного льва, как вы можете
убедиться сами!

                                 Корифейка

     В какой глуши?

                                   Агава
                        (стараясь припомнить что-то)

     Киферон... (Опять ищет.)

                                 Корифейка
     Что же дальше? "Киферон"?

                                   Агава
                          (быстро и торжествующе)

     Был его убийцей. [1180]

                                 Корифейка

     А кто первая его ударила?

                                   Агава

     Это мой подвиг!  "Счастливая  Агава!"  -  так  величают  меня  в  наших
хороводах.

                                 Корифейка

     А кто еще?

                                   Агава
 (опять начинает искать; вдруг ей кажется, что она припоминает; она быстро
                                  кричит)

     Кадмовы...  (И  тотчас  замолкает:  по-видимому,  это воспоминание ей
неприятно.)

                                 Корифейка

     Что же дальше? "Кадмовы"?

                                   Агава
                                  (нехотя)

     ...дочери. (Вдруг она еще что-то припоминает; с сияющим лицом.) Но  они
уже после меня, да, после меня коснулись  этого  зверя.  О,  это  счастливая
охота! (Начинает кружиться в вакхической пляске.)

Антистрофа.

                                   Агава
  (счастливая, подходит к молодой вакханке и дружелюбно кладет ей руку на
                                   плечо)

     Будь же моей гостьей на пиру!

                              Молодая вакханка

     Мне быть твоей гостьей, несчастная?  (С  отвращением  отбрасывает  руку
Агавы, так что эта рука сталкивается с головой Пенфея.)

Этот  последний  предмет привлекает к себе внимание Агавы; она несколько раз
проводит  рукой  по  щекам  убитого, ее лицо начинает выражать беспокойство;
              но вскоре прежняя веселость к ней возвращается.

                                   Агава

     Это - молодой еще зверь; его грива космата,  но  скулы  едва  покрылись
нежным пухом молодости.

                                 Корифейка
              (с тревогой следившая за Агавой, успокаивает ее)

     Да, по волосам он похож на дикого зверя.

                                   Агава
                               (с увлечением)

     Вакх - великий охотник! Это он послал менад охотиться на  этого  зверя.
[1190]

                                 Корифейка

     Да, наш владыка ловец.

                                   Агава
                        (протягивая руку корифейке)

     Итак, ты поздравишь меня?

                                 Корифейка

     Что?.. (После отчаянного усилия над собой  принимая  протянутую  руку.)
Да, поздравляю.

                                   Агава
                          (внезапно нахмурившись)

     А то, пожалуй, кадмейцы...

                                 Корифейка
             (не будучи более в силах побороть свое отвращение)

     Да, и Пенфей, твой сын, свою мать...

                                   Агава
                          (обрывая ее, решительно)

     Поздравить! недаром же она взяла эту добычу - настоящего льва!

                                 Корифейка
                               (с ударением)

     Неслыханную.

                                   Агава
                                  (весело)

     Да, и неслыханным образом.

                                 Корифейка
                 (все более и более подчиняясь отвращению)

     Итак, ты довольна?

                                   Агава

     О, я счастлива, что совершила на этой  охоте  великий,  да,  великий  и
несомненный подвиг.  (Снова  начинает  кружиться,  сопровождая  свою  пляску
вакхическими возгласами.)




Вакханки,  не  чувствуя более сил выносить это зрелище, окружают корифейку и
                    просят ее, чтобы она удалила Агаву.

                                 Корифейка
                                  (Агаве)

     Покажи же, несчастная, гражданам победную добычу, с которой  [1200]  ты
пришла.

                                   Агава
 (направляется к занимающему левую часть сцены народу и, держа высоко перед
          собой свой трофей, в осанке оратора, говорит следующее)

     О  вы,  населяющие  славную  твердыню  фиванской  земли!  Приблизьтесь,
взгляните на эту добычу, на зверя, которого убили мы, дочери  Кадма!  притом
убили не ременчатым фессалийским дротиком, не с помощью тенет, - нет, одними
своими белыми руками. Стоит ли после этого заводить пышное оружие и  попусту
приобретать изделия копьевщиков? Мы одними своими руками взяли эту добычу  и
разорвали на части зверя! [1210]

Народ  молчит;  Агава,  расстроенная  его  равнодушием, обращается к страже,
                       стоящей перед дверьми дворца.

     Где старик отец мой? Пусть он приблизится! И где Пенфей, мой сын? Пусть
он приставит ко дворцу крепко сколоченную лестницу и  прибьет  к  фризу  эту
голову (косясь на граждан, с ударением) -  эту  львиную  голову,  которую  я
принесла с охоты.

Стража  стоит  в смущении; наконец один стражник, после повелительного жеста
Агавы,  указывает  рукой  на правый край сцены. Агава смотрит туда, долго не
                            понимая, в чем дело.




С  другого  конца  сцены  медленным  шагом входят ратники, царская дружина с
Электриных  ворот  (ст.  780);  среди  них, согбенный горем, Кадм, все еще в
одежде  вакханта;  за ним шестеро воинов несут носилки, на которых, покрытое
               черным саваном, покоится что-то неузнаваемое.

                                    Кадм
                                  (воинам)

     Идите за мной с вашей печальной ношей, идите, мои  помощники,  с  телом
Пенфея в ограду дворца. (Ищет глазами кого-то; не найдя  его,  обращается  к
корифейке.) С большим трудом, после бесконечных поисков нашел я части  этого
разорванного тела,  каждую  на  особом  месте.  Мне  сказали  о  совершенном
дочерьми, когда я уже был в городе, уже [1220] внутри  стен,  вернувшись  со
стариком Тиресием со святой поляны: тогда я вновь отправился в горы и теперь
приношу моего мальчика, убитого менадами. Я видел  ту,  что  некогда  родила
Актеона, Автоною, и вместе с ней Ино; эти  несчастные,  все  еще  пораженные
безумием, находились в лесу. Про Агаву же мне сказали, что она в вакхическом
[1230] бешенстве направляется  сюда...  и  услышанное  мною  слово  не  было
пустым: я вижу ее - не радостное это зрелище.

При  вступлении  на  сцену  ратников  Агава,  чтобы  лучше  разглядеть  все,
поднялась  на  ступени  колоннады, вследствие чего Кадм не мог ее видеть; но
она  увидела  его  и направилась ему навстречу; теперь она стоит перед ним и
                        протягивает ему свой трофей.

                                   Агава
                               (торжественно)

     Отец, ты можешь гордо объявить себя отцом лучших в мире дочерей -  и  я
говорю это, имея в виду нас  троих,  но  главным  образом  меня;  да,  меня,
которая, бросив кросна и челноки, задалась  более  высокой  целью  -  ловить
диких зверей своими руками. И, как видишь, я несу в  своих  руках  вот  этот
полученный мною трофей, чтобы он был прибит к твоему  дому;  прими  же  его,
отец, в свои руки, возрадуйся моей удачной охоте и пригласи друзей  на  пир;
ты ведь счастлив... [1240] (замечая настроение  Кадма,  с  досадой)  конечно
счастлив, когда мы совершили такое дело!

                                    Кадм
               (сначала было крепившийся, заливается слезами)

     О горе неизмеримое, горе невыносимое -  убийство  совершили  вы  своими
несчастными руками! Радостную же жертву принесла ты богам,  что  приглашаешь
на пир наши Фивы и меня! О, я убитый горем - и твоим и моим -  человек!  Как
страшно наказал нас владыка Бромий... справедливо, да, но  слишком  страшно;
ведь он наш родной бог! (Рыдает.) [1250]

                                   Агава
               (оскорбленная поведением Кадма, презрительно)

     Как нехорошо, однако, действует на людей старость: от нее они и говорят
неприветливо, и глядят мрачно. Пусть бы хоть сын мой пошел в свою мать и был
лихим охотником, отправляясь с другими молодыми фиванцами на  ловлю  зверей!
(Смеясь.) Но нет! он умеет нападать лишь на богов.  Вразуми  его  ты,  отец!
(Страже.) Призовите его кто-нибудь перед мой облик, чтобы он увидел  меня  в
моем счастье!

                                    Кадм
 (успокоившись несколько, смотрит на свою дочь взором, полным сострадания)

     Что мне делать? Если вы поймете, что совершили, -  это  будет  для  вас
страшным мучением; если же вы до конца жизни будете [1260] пребывать в  этом
положении, то вы в своем несчастье будете хоть воображать себя счастливыми.

                                   Агава
                                (удивленно)

     Что же тебе не нравится во всем этом? Что тебя огорчает?

                                    Кадм
   (подходит к Агаве, обнимает ее, прислоняет ее голову к своему плечу и
                       поднимает правую руку к небу)

     Погрузи же прежде всего свой взор сюда, в эфир.

                                   Агава

     Изволь. (Ее взор следует направлению руки Кадма.) Но  почему  велел  ты
мне взглянуть на него?

                                    Кадм

     Представляется ли он тебе все тем же, или ты замечаешь в нем перемену?

                                   Агава

     Да, он как будто светлее и прозрачнее прежнего.

                                    Кадм
                  (еще нежнее прижимая к себе Агаву, тихо)

     А то... волнение еще не улеглось в твоей душе?

                                   Агава
(подносит руку к челу, старается вдуматься в свое положение, затем качает в
 недоумении головой и глядит на своего отца удивленным, но твердым взором)

     Не понимаю, о чем ты говоришь, но я действительно как будто  прихожу  в
себя, и мое прежнее состояние оставляет меня. [1270]

                                    Кадм

     И ты могла бы выслушать мои вопросы и дать на них ясные ответы?

                                   Агава

     Спрашивай, отец; я уже не помню, что говорила тебе раньше.

                                    Кадм

     В чей дом вошла ты под звуки свадебных песен?

                                   Агава

     Ты выдал меня за Эхиона - спарта, как говорят.

                                    Кадм

     Кто же был тот ребенок, который в вашем доме родился... у твоего мужа.

                                   Агава
                         (с материнской гордостью)

     Пенфей; он - сын мой столько же, сколько своего отца.

                                   Пауза.

                                    Кадм
 (видимо борется с собой; сделав над собой последнее усилие, он, еще крепче
                 прижимая свою дочь к себе, спрашивает ее)

     Что же это за голова, которую ты держишь в своих объятиях?

                                   Агава

     Львиная... (спохватываясь, в смущении) так, по крайней  мере,  говорили
мои товарки по охоте.

                                    Кадм

     Взгляни же хорошенько; раз взглянуть - труд не продолжительный.

                                   Агава
 (смотрит на свой трофей, узнает в нем человеческую голову и с отвращением
                     роняет его; Кадм его подхватывает)

     Боги, что вижу я! Что за трофей несу я в своих руках! [1280]

По  данному  Кадмом  знаку  подходит  ратник  с водой; он смывает запекшуюся
                       кровь, искажавшую лицо Пенфея.

                                    Кадм
     Всмотрись в нее, узнай точнее, чья она.

                                   Агава

     Я вижу... о я горемычная! я вижу свое страшное горе!

                                    Кадм

     Она похожа на львиную, как тебе кажется?

                                   Агава

     Нет! голову Пенфея держу я, несчастная, в своих руках.

                                    Кадм

     Да, - облитую кровью прежде, чем ты могла узнать ее.

Пауза. Агава, стоявшая некоторое время как бы в оцепенении, судорожно сжимая
    свою голову руками, начинает быстро и отрывисто расспрашивать Кадма.

                                   Агава

     Кто убил его? Как попала она в мои руки?

                                    Кадм
                                 (про себя)

     Поздно раскрываешься ты, злополучная истина!

                                   Агава
                                 (умоляюще)

     Говори! мое сердце бьется в ожидании того, что мне предстоит узнать.

                                    Кадм

     Ты убила его - ты и твои сестры.

                                   Агава

     Да где же он погиб? во дворце или где? [1290]

                                    Кадм

     Там, где раньше Актеона растерзали собаки.

                                   Агава

     Что же заставило этого беднягу отправиться в Киферон?

                                    Кадм

     Он пошел туда, чтобы осмеять бога и твои вакхические пляски.

                                   Агава

     А мы каким образом попали туда?

                                    Кадм

     Вы обезумели, и с вами все гражданки в вакхическом неистовстве оставили
город.

                                   Агава
                            (после паузы, глухо)

     Это Дионис нас погубил: теперь я поняла все.

                                    Кадм

     Да, но будучи оскорблен вами: вы не хотели признать его богом.

                                   Агава

     Но чем же Пенфей был виновен в моем неразумии?

                                    Кадм

     И он, уподобившись вам, не поклонялся богу;

Агава  медленным шагом отступает; теперь только ее горе представляется ей во
всей  своей  огромности,  ее  ноги  подкашиваются;  она  падает  и  начинает
                         громко, судорожно рыдать.

зато  он одним ударом погубил всех, и вас, и его, разрушая весь наш дом, - и
меня,  который,  сам  не  имея  сыновей,  видит и этот отпрыск твоего чрева,
несчастная, погибшим лютою и бесславною смертью (с нежностью глядя на голову
Пенфея,  которая  осталась  у него в руках), - тебя, дитя мое, тебя, который
был  гордостью  и опорою моего дома, как сын моей дочери, и гражданам внушал
страх:  глядя  на твой облик, никто не решался обижать меня, старика, а если
[1310]  и  решался,  то  был  караем по заслугам. Теперь же я буду с позором
изгнан  из  дворца,  я,  тот  великий Кадм, который посеял фиванское племя и
собрал прекраснейший в мире урожай. Да, милый мой, - хотя тебя уже нет более
в  живых,  ты  останешься  для  меня предметом горячей любви, - твоя рука не
коснется более моей щеки, ты не обнимешь меня более, называя меня дедушкой и
спрашивая:  "Кто  обижает,  кто  оскорбляет тебя, старик? Чьи непочтительные
слова волнуют твое [1320] сердце? Говори, отец, и я накажу твоего обидчика!"
Теперь  несчастен  я,  жалок  и  ты,  горемычна  твоя  мать,  несчастны и ее
сестры...  если есть человек, не воздающий уважения богам, пусть он взглянет
на  его  участь  и  уверует  в  них!  (Покрывает себе лицо плащом; один воин
поддерживает его.]

                                 Корифейка
                             (видимо тронутая)

     Тебя нам жаль, Кадм; но  твой  внук  понес  кару  заслуженную,  хотя  и
печальную для тебя.

                                   Агава
                    (медленно поднявшись с своего места)

     Отец, ты видишь  ведь,  что  мое  настроение  совершенно  изменилось  -
<позволь мне припасть к останкам моего бедного дитяти.

                                    Кадм

     Ты можешь, дочь моя: вот голова Пенфея>

                                   Агава

     А где же, отец, дорогое тело моего сына?

                                    Кадм

     Я с трудом его собрал и принес; вот оно.

Царская  дружина,  скрывавшая  до  сих  пор  останки  Пенфея  от глаз Агавы,
расступается;  она видит на земле носилки, покрытые черным саваном, подходит
               к ним, но вдруг нерешительно останавливается.

                                   Агава
                                  (робко)

     Все ли его части хорошо прилажены одна к другой? [1300]

                                    Кадм

     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .



     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .



     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .




Над  сценой  во всем своем божественном величии появляется Дионис. Рассказав
причину  гибели  Пенфея,  он  велит  унести  и  похоронить его труп. Царская
дружина  уносит  останки  Пенфея;  Агава хочет последовать за ней, но Дионис
противится  этому  и  приказывает  ей  оставить даже Фивы, так как "божеское
право  не  допускает,  чтобы убийцы оставались у могилы своей жертвы". После
этого  он обращается к Кадму, приказывая и ему оставить Фивы и отправиться в
                                  Иллирию.

                                   Дионис

     ...Ты изменишь свой вид и станешь змеем;  также  [1330]  и  жена  твоя,
превращенная в зверя, получит образ змеи - та Гармония, дочь Ареса,  которую
ты получил супругой, будучи сам смертным. И будут возить вас  -  так  гласит
вещее слово  Зевса,  на  колеснице,  упряженной  быками,  как  предводителей
варварского племени. Много городов разрушишь ты  во  главе  своих  несметных
полчищ; но когда твои  подданные  разграбят  прорицалище  Локсия,  тогда  им
суждено в жалком отступлении вернуться домой; тебя же и Гармонию Apec спасет
и поселит тебя в стране блаженных.
     Так говорю я вам, я, Дионис, сын не смертного  отца,  [1340]  а  Зевса;
если бы вы решились быть благоразумными тогда, когда вы этого не пожелали, -
вы были бы счастливы теперь, имея Зевсова сына своим союзником!

                                   Агава
  (остававшаяся в немой печали на земле с тех пор, когда ей было приказано
   оставить Фивы и могилу сына, умоляюще простирает свои руки к Дионису)

     Прости нас, умоляю тебя, Дионис; мы провинились перед тобой.

                                   Дионис

     Поздно познали вы меня; когда следовало, вы знать меня не хотели.

                                   Агава

     Ты прав, мы сознаем это; но ты слишком сурово нас караешь.

                                   Дионис

     Но ведь и я, будучи богом, терпел оскорбления от вас.

                                   Агава

     Боги не должны в своих страстях уподобляться смертным.

                                   Дионис

     Давно уже отец мой Зевс бесповоротно решил вашу участь.

                                   Агава
   (встает, собираясь уйти; вдруг она замечает отца, стоявшего в каком-то
                забытьи, и с рыданием бросается ему на шею)

     Ох, горе, старик! Мы приговорены к жалкому изгнанию! [1350]

                                   Дионис
                                  (мягко)

     Зачем же откладывать то, чего все равно не избегнуть?

                                    Кадм
                (которому слезы дочери возвращают сознание)

     О дитя мое! какому ужасному бедствию обречены мы - ты, моя бедная, твои
сестры и я, несчастный. Я отправлюсь к варварам поселенцем на старости  лет;
к тому же мне  еще  суждено  повести  на  Элладу  разноплеменное  варварское
войско; и Аресову дочь, Гармонию, свою супругу, превращенную в змею, я,  сам
будучи змеем, поведу во главе войска против эллинских алтарей и курганов.  И
не суждено мне избавиться [1360] от горя, не суждено мне переплыть подземный
Ахеронт и найти спокойствие.

                                   Агава

     Отец мой! я должна скитаться, расставшись с тобой!

                                    Кадм

     Зачем обнимаешь ты, моя бедная дочь, точно птица-лебедь,  меня,  своего
седого, беспомощного отца!

                                   Агава

     Куда же обратиться мне, изгнанной из родины?

                                    Кадм

     Не знаю, дитя; тебе мало помощи в твоем отце.

                   Агава оставляет Кадма, готовясь уйти.

                                   Агава

     Прости, мой  дом,  прости,  родимый  край!  я  оставляю  вас,  уходя  в
несчастье, изгнанницей из своего терема. [1370]

                                    Кадм

     Иди же, дитя мое, <в последний раз увидеть  то  место,  где  лютый  рок
погубил> Аристеева сына <и твоего>

                                   Агава
         (хочет уйти, смотрит на отца и опять бросается ему на шею)

     Мне жаль тебя, отец.

                                    Кадм

     И я, дитя, плачу по тебе и по твоим сестрам.

                                   Агава

     Да, неслыханное горе внес владыка Дионис в твой дом.

                                   Дионис
                                  (строго)

     Неслыханное оскорбление перенес я от вас; вы сделали мое имя посмешищем
в Фивах!

                                   Агава
(забывшая было о присутствии Диониса, внезапно поднимает голову и пристально
 смотрит на него мрачным, полным ненависти взором; вся ее прежняя гордость
     возвращается к ней. Она подает руку отцу, говоря спокойным тоном)

     Прости, отец.

                                    Кадм

     Прости, горемычная дочь; не радостен твой путь. (Целует дочь [1380]  и,
сломленный горем, уходит налево, сопутствуемый несколькими гражданами.)

Агава  смотрит  ему  вслед,  затем  обращается  к  своим товаркам, фиванским
                                 вакханкам.

                                   Агава

     Пойдем, подруги,  туда,  где  меня  ждут  мои  сестры,  мои  несчастные
спутницы в изгнании. А затем (снова смотрит на Диониса сверкающими  глазами)
- да удастся мне найти край, где бы ни Киферон проклятый меня не видел, ни я
бы своими  глазами  не  видела  Киферона,  где  бы  не  видно  было  тирсов,
посвященных богу, - пусть другие вакханки пекутся о  них!  (Срывает  с  себя
небриду и венок и гневно бросает их под ноги Дионису.)

Дионис  с  угрозой  поднимает  руку.  Внезапно сцена озаряется ослепительным
светом,  но  только  на  одно мгновение; затем все по-старому, только Дионис
                исчез, и Агава, бездыханная, лежит на земле.

                                    Хор

     Неисповедимы пути богов; многое решают они, вопреки  ожиданиям.  И  то,
что  казалось  вероятным,  не  совершается,  и  то,  что   казалось   [1390]
невозможным, является исполнимым для бога - таков исход и этих событий.

           Медленно уходят. Фиванские вакханки уносят труп Агавы.