НАВАЖДЕНИЯ

Маниакально-депрессивная комедия

Действующие лица

Шарковский

Человек в черном, он же Черт, он же Борис Наумович

Женщина, она же Чертова невеста, она же Маргарита Эмильевна

 

Шарковский сидит за столом на затемненной сцене. На столе горит свеча. Шарковский задумчиво ерошит волосы. Мрачен. В глубине сцены беззвучно танцует женщина, то исчезая в темноте, то вновь возникая в освещенных пространствах. Появляется Человек в черном.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Ты пишешь? Давно?

ШАРКОВСКИЙ. Зачем ты здесь?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Это рассказы?

ШАРКОВСКИЙ. Дневник.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Я пришел, чтобы тебя пугать.

ШАРКОВСКИЙ. У тебя получится.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Надеюсь.

ШАРКОВСКИЙ. Я тебя видел прежде?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Это была иллюзия.

ШАРКОВСКИЙ. Ты, возможно, расчетливо подделываешься под нее.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Оставим это.

ШАРКОВСКИЙ. Я не настаиваю.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Ты уже проиграл.

ШАРКОВСКИЙ. Ловишь меня ты. Обвиняешь меня ты. Разоблачаешь меня ты.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Твоя худосочность не позволит тебе поменяться со мной ролью.

ШАРКОВСКИЙ. Сегодня я долго стоял перед зеркалом, смотрел в него, я не мог понять себя. Иногда я себе нравился. Без всяких рассуждений. Хотя был бы это кто-то другой, он вызывал бы у меня отвращение. Нет. Просто он бы меня не заинтересовал. Он не стал бы меня интересовать.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Сегодня ты болтлив.

ШАРКОВСКИЙ. Как обычно.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Что еще?

ШАРКОВСКИЙ. Вот здесь у меня несколько морщин, видел я. Здесь у меня выпадают волосы. Взгляд мой не выдает особенного ума. На мой счет так просто можно обмануться.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Только не в лучшую сторону.

ШАРКОВСКИЙ. Разумеется.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Итак, ты себя рассматривал...

ШАРКОВСКИЙ. Я говорил себе: "нет!" Я кричал себе: "нет!"

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Теперь ты рассматриваешь меня?

ШАРКОВСКИЙ. У тебя мои руки, мои глаза. Возможно, моя насмешливость. Все остальное не мое.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Наваждение окончено.

ШАРКОВСКИЙ. Подожди.

Человек в черном исчезает.

Шарковский растерянно озирается. Рассматривает танцующую Женщину.

ШАРКОВСКИЙ. Что ты здесь делаешь? Зачем ты здесь? Кто ты такая? Черт бы тебя побрал! Убирайся! Сейчас я тебе покажу! (Пытается схватить Женщину, та ускользает. Шарковский недоуменно ищет ее. Женщина на мгновение появляется совершенно в другом месте. Шарковский бросается к ней, Женщина снова исчезает.) Я вел себя агрессивно. Я был несдержан. Не думайте, что я не могу быть один. Так даже лучше.

Садится, погружается в размышления, голова его бессильно склоняется.

Возникает силуэт танцующей Женщины. Появляется Человек в черном.

Шарковский вздрагивает.

ШАРКОВСКИЙ. Ты опять здесь?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Я и не уходил.

ШАРКОВСКИЙ. Я долго тебя не видел.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Нелепое заблуждение.

ШАРКОВСКИЙ. По крайней мере, не помню.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Так и говори.

ШАРКОВСКИЙ. Если уж мы обречены быть заложниками бесформенного, отчего бы не придать тому эстетический характер?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Что ты сейчас записывал в своей тетради?

ШАРКОВСКИЙ. Это мой дневник.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Итак, что же?

ШАРКОВСКИЙ. Неважно. Разные обрывки.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Все-таки? Ты поставил на полях число. Какое?

ШАРКОВСКИЙ. Давно прошедшее.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. И писал о прошедшем только что?

ШАРКОВСКИЙ. Все уже написано. Рухнувшие написали о своем падении. Горделивые - о своей заносчивости. Скрытные болтают о пустяках и молчат о главном. Откровенные воплотились в исповедях.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Тебе иногда кажется, что ты боишься своих желаний, не так ли? Что они разорвут тебя изнутри?

ШАРКОВСКИЙ. Это давным-давно прошло. Ты безнадежно отстал. Ты опоздал на всю длину жизни. Твоей или моей.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Хотя ты теперь порядочно закоснел в авангарде бравады, ты все же ожидаешь отблесков утраченного Израиля?..

ШАРКОВСКИЙ. С меня достаточно ожидания самого ожидания, а ныне достояние наше составляют наши потери.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Итак, ты поставил число и, возможно, написал: желание номер три, идея номер четырнадцать. И рассматриваешь их в подробностях. Не правда ли? Тебе часто являются новые идеи?

ШАРКОВСКИЙ. Ты хотел бы подстеречь их приход?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Ну, на это мне наплевать.

ШАРКОВСКИЙ. Мне всегда бывает жаль своих снов. Тех, которые забыл. Тех, которые недосмотрел. Тех, которые обманывали меня видимостью смысла. Сны есть недосягаемые оказии для нашего сокровенного.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. По-твоему, в них какая-то загадка? В них какой-то ответ?

ШАРКОВСКИЙ. Что ты можешь об этом знать?

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. А ты?

ШАРКОВСКИЙ. Только в молчании и есть движение. Только в бездействии и содержится дух.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Что еще?

ШАРКОВСКИЙ. Я не доверяю своему сердцу. Нет, меня ничто не беспокоит, я не ощущаю его работы, его присутствия. Но оно может подвести меня, когда я меньше всего буду ожидать этого.

Женщина продолжает танцевать.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Что еще?

ШАРКОВСКИЙ. Временами меня раздражают эти пляски. Эти бдения безалаберности. Иногда я готов схватить ее за волосы и бить головой об пол или об стену, бить до тех пор, пока она не истечет кровью.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Она моя невеста, но я могу помочь тебе ее изнасиловать.

ШАРКОВСКИЙ. Ты плохой искуситель. Ты делаешь это неловко.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Дай мне эту тетрадь. Я должен знать, что ты пишешь в своем дневнике.

ШАРКОВСКИЙ. В такие вечера, как этот, у меня особенно разыгрывается фантазия. Я не уверен, что это так уж хорошо, но ничего не могу с собою поделать.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Дай мне тетрадь.

ШАРКОВСКИЙ. Нет.

Оба хватаются за тетрадь и несколько секунд напряженно стоят друг против друга.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Ты знаешь, что будет после этого.

Он вырывает тетрадь из рук Шарковского и хлещет ею Шарковского по лицу, потом Человек в черном толкает Шарковского, тот валится на пол лицом вниз и после с ужасом оборачивается на Человека в черном.

Ведь ты же знаешь, кто из нас сильнее. Разве ты можешь сказать, что ты этого не знал?!

ШАРКОВСКИЙ. Убей меня. Сделай мне укол. Только один укол, тебе это ничего не стоит. И я не стану тебе докучать собой. Да и мне тогда ты дашь облегчение.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Сегодня ты словно ребенок. Словно капризный ребенок, не помнящий себя.

Отбрасывает тетрадь куда-то в сторону, задувает свечу и с хохотом убегает. Женщина исчезает тоже.

Шарковский лежит на полу на спине, и неподвижный взгляд его уставлен в потолок.

ШАРКОВСКИЙ. "После того, как Тит прошел указанным путем пустыню между Египтом и Сирией, он прибыл в Кесарию, где прежде всего хотел привести в порядок свое войско. В то время как он в Александрии помогал своему отцу укреплять новое, Богом дарованное ему господство, смуты в Иерусалиме еще более разрослись, и образовались три партии, обратившие свое оружие друг против друга, что, пожалуй, в несчастии можно было бы назвать счастьем и делом справедливости. Не без справедливости можно назвать это состояние мятежом в мятеже, который, подобно взбесившемуся зверю, за отсутствием питания извне, начинает раздирать собственное тело".

Начинает звучать саркастический, дурашливый мотивчик, и рука об руку появляются Черт и Чертова невеста; на нем старомодный черный сюртук, в руке трость; на ней платье со шлейфом, в руке сложенный зонт.

ЧЕРТ. Не знаю, куда положить трость.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Давай я подержу.

ЧЕРТ. Ты не служанка, а моя невеста, и поэтому я не могу тебе позволить обращаться со мной, как с каким-нибудь барином.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Тогда просто брось ее где-нибудь.

ЧЕРТ. Разумеется, так и сделаю.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Тебя что-то беспокоит?

ЧЕРТ. Жмут ботинки.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Они не слишком приспособлены для того, чтобы прятать в них копыта.

ЧЕРТ. Конечно.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Зачем мы пришли сюда?

ЧЕРТ. Проведать моего подопечного.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. В такой день?

ЧЕРТ. Ничего не поделаешь. Служба есть служба есть служба есть мерзость.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Отчего он лежит на полу?

ЧЕРТ. Отдыхает.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Разве он устает?

ЧЕРТ. Если и так, в этом он виноват сам.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Тебе часто приходится его видеть, и он тебе еще не надоел?

Черт и Чертова невеста концами трости и зонта легонько тычут Шарковского.

ЧЕРТ. Он бывает небезынтересен. "При сотворении мира что-то создавалось с удовольствием, а что-то создавалось с оскоминой. Я потомок той самой оскомины", - вчера сказал он мне.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Он остроумен.

ЧЕРТ. Это остроумие с привкусом надсадности.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Долго ты его собираешься еще здесь держать?

ЧЕРТ. Пока он не одумается.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. А у него есть шансы?

ЧЕРТ. Тс-с!.. Об этом ни слова.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Ты не забыл, что нам еще нужно сегодня быть у Шалонских?

ЧЕРТ. Шалонские подождут. Столоверчением можно заняться всегда.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Тебе интереснее этот слизняк?

ЧЕРТ. Сам он едва ли интересен. Две руки, две ноги, заурядная внешность. Мне интереснее мои внезапные своеволия.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Тогда хотя бы заставь его заговорить. Пускай он нас развлечет.

ЧЕРТ. Я занимаюсь этим каждый день. "Искусство - это пауза", - вчера сказал он мне. Не знаю, что он имел в виду.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Пауза между чем и чем?

ЧЕРТ. Почем мне знать?! Может, между различными массивами заурядности.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. А может, между Творцом и Его отсутствием.

ЧЕРТ (испуганно машет руками). Фу-фу-фу!.. Ты что?! Ты что?! Ты что?! Скажешь тоже. Уж лучше теперь к Шалонским идти, чем такое слушать.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. А погляди-ка!.. Как он кривится. Как он корчится.

ЧЕРТ. Да нет, показалось.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Посмотри же.

ЧЕРТ. Бедняжка. Должно быть, не приучен нюхать серу.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. А разве пахнет?

ЧЕРТ. Ты просто принюхалась. Ты только притерпелась.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. И он привыкнет.

ЧЕРТ. По понедельникам я всегда тебя обожаю. И по четвергам тоже.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Ты мой всемирный кумир, недосягаемый баловень. Ты мой майонез Огиньского.

ЧЕРТ. Я запру его на скрипичный ключ.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Обещай мне его невзлюбить.

ЧЕРТ. Считай, что это тебе мой свадебный подарок.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. И на похороны мне тоже должен что-то подарить ты.

ЧЕРТ. Все, что угодно. Угодно что все.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Что за великолепный день. Мы можем веселиться, литься и селиться. Мы можем танцевать и твист и ригодон. Чардаш и чакону.

ЧЕРТ. Вот только об фокстрот можно сломать себе зубы.

Черт и Чертова невеста похохатывают, целуются, переглядываются. Переглядываются, похохатывают, целуются.

Свет гаснет.

Зажигается настольная лампа, за столом сидит Борис Наумович.

Неподалеку стоит Шарковский, бледный и растрепанный.

БОРИС НАУМОВИЧ. Садитесь, Шарковский.

Шарковский садится.

Мне сказали, что вы хотели меня видеть.

ШАРКОВСКИЙ. Возможно, это так.

БОРИС НАУМОВИЧ. Слушаю вас.

ШАРКОВСКИЙ. Что я должен говорить?

Борис Наумович невзначай поворачивает лампу так, что ее яркий направленный свет бьет точно в лицо Шарковского.

БОРИС НАУМОВИЧ. Что вы хотели мне сказать?

ШАРКОВСКИЙ. Должно быть, это уже не важно.

Борис Наумович записывает.

БОРИС НАУМОВИЧ. Я могу немного вам помочь, задавая вопросы.

ШАРКОВСКИЙ. Мне больше помогли бы, если бы не обращали на меня внимания. Если бы меня забыли.

Борис Наумович записывает.

БОРИС НАУМОВИЧ. Вы хотите нас оставить?

ШАРКОВСКИЙ. Едва ли где-нибудь мне было бы лучше или хуже.

БОРИС НАУМОВИЧ. Во всяком случае, здесь есть люди, расположенные к вам, люди, которые могли бы вас понять.

ШАРКОВСКИЙ. Это самое первое, что необходимо для того, чтобы меня уничтожить.

БОРИС НАУМОВИЧ. Должен предупредить вас, Шарковский. Вы даете мне основания полагать, что вы считаете, будто все окружающие настроены к вам враждебно.

ШАРКОВСКИЙ. Этого не было в моих словах. Тем более - расположение опаснее враждебности.

БОРИС НАУМОВИЧ. Вы хорошо сегодня спали?

ШАРКОВСКИЙ. Ночью во сне я видел вас, Борис Наумович, утром я проснулся с мыслью о вас, Борис Наумович, и теперь я снова вижу вас.

БОРИС НАУМОВИЧ. У вас бывают повторяющиеся сновидения?

ШАРКОВСКИЙ. Во всяком случае, они тревожат не более, чем повторяющаяся явь.

Борис Наумович записывает.

БОРИС НАУМОВИЧ. Кошмары?

ШАРКОВСКИЙ. Такие же, как всегда и повсюду.

БОРИС НАУМОВИЧ. Вас беспокоят головные боли?

ШАРКОВСКИЙ. Нет.

БОРИС НАУМОВИЧ. Изнурительные?

ШАРКОВСКИЙ. Да.

БОРИС НАУМОВИЧ. Значит, боли изнурительные, но не они вызывают наибольшее беспокойство? Запишем.

ШАРКОВСКИЙ. Да.

БОРИС НАУМОВИЧ. Страдали венерическими заболеваниями? Туберкулезом? Гепатитом?

ШАРКОВСКИЙ. Нет.

БОРИС НАУМОВИЧ. То есть, болезни, прежде имевшие место, вы не связываете со страданиями?

ШАРКОВСКИЙ. Да.

Борис Наумович записывает.

БОРИС НАУМОВИЧ. Полагаете ли вы скрытность допустимым средством достижения личной свободы?

ШАРКОВСКИЙ. Необходимым. Но не достаточным.

БОРИС НАУМОВИЧ. Считаете ли вы возможным лгать, изворачиваться во имя душевного спокойствия?

ШАРКОВСКИЙ. Слишком сильное средство ради слишком незначительной цели.

БОРИС НАУМОВИЧ. Вы по-прежнему не хотите видеть ваших близких?

ШАРКОВСКИЙ. Когда я вижу рыбок в аквариуме, меня всегда охватывает ощущение ужаса. В самом деле, не существует зрелища страшнее.

БОРИС НАУМОВИЧ. Вы полагаете, что жизнь на свободе - участь более завидная?

ШАРКОВСКИЙ. Разумеется, нет.

Борис Наумович записывает.

БОРИС НАУМОВИЧ. Вы, Шарковский, пока чувствуете себя неспособным без остатка отдаться вашим искусствам, не так ли?

ШАРКОВСКИЙ. Я очень устал.

БОРИС НАУМОВИЧ. Следует изучать влияние субъективного фактора усталости на клиническую картину вашего изощренного миросозерцания. Запишем.

ШАРКОВСКИЙ. Да.

БОРИС НАУМОВИЧ. Приходилось ли вам когда-нибудь желать смерти вашим близким?

ШАРКОВСКИЙ. Тем более, чем более я их жалел.

БОРИС НАУМОВИЧ. Готовы ли вы были в таких случаях причинить им вред?

ШАРКОВСКИЙ. Увы, я не способен был их казнить своим милосердием.

БОРИС НАУМОВИЧ. Часто у вас бывают бессонницы?

ШАРКОВСКИЙ. Бессонница мне снится даже во сне.

БОРИС НАУМОВИЧ. Страх смерти?

ШАРКОВСКИЙ. Едва ли чаще страхов существования.

БОРИС НАУМОВИЧ. Ваше решение оставить страну было внезапным или давно вынашивалось вами?

ШАРКОВСКИЙ. Страна оставила меня. Я осиротел и задумался.

БОРИС НАУМОВИЧ. В какой мере на вас влияет иное виртуозное слово, услышанное вами или прочитанное?

ШАРКОВСКИЙ. Ныне во мне вытоптана всякая поросль, и никакое слово не может посеять новой.

БОРИС НАУМОВИЧ. Ну, хорошо. Прочтите и распишитесь. (Пододвигает Шарковскому свои записи.) Внизу на каждой странице.

ШАРКОВСКИЙ. Какое поставить число?

БОРИС НАУМОВИЧ. Можете завтрашнее. Как на молоке.

Свет гаснет.

Зажигается свет. Шарковский один; читает дневник.

ШАРКОВСКИЙ. Шестнадцатое февраля. С утра кашель, днем кашель, вечером удушье. Изможден настолько, что меня не хватает даже на горечь... Девятнадцатое февраля. Бедный Шарковский. Бедный Сережа. Руки мои выдают мою старость, которая всегда со мной. Выдают даже когда не вижу себя... Двадцатое февраля. Выбирал себе костюм. Зачем он мне? На что он мне? Не затем ли, чтобы быть прибранным, когда отправлюсь в путь, которого опасаюсь и которого жажду? Но кто это увидит? Двое-трое приятелей и еще, возможно, какой-нибудь бродячий пес, который непременно увяжется за автобусом, в коем меня повезут. Да и тот не увидит... Двадцать первое февраля. Старый киоскер пригласил меня на свадьбу своей дочери. Киоскера я едва знаю, дочери его не знаю вовсе, проще всего было бы отказаться. Тем более, кого ни спроси, они мне не ровня, старик и его дочь. Но именно оттого, возможно, соглашаюсь, хотя и скрепя сердце... Двадцать четвертое февраля. Опять киоскер... Двадцать восьмое февраля. Несу невесте цветы; это весьма невзрачная девушка, мне не удается скрыть своего разочарования. А цветы, что я принес, вдруг оказываются стеклянными и рассыпаются от неловкого прикосновения. Невеста все-таки мила, и я досадую на себя. Я был только гость, всего только гость, и ничего больше... Двадцать девятое февраля. Я в тупике; а они поняли мое затруднение и освободили меня. Равнодушен к их деликатности, подчеркнуто равнодушен... Второе марта. Говорю, что газеты стану покупать только у него. Хитрый, лживый старикашка. Зато какая основательность!..

В судорожных, стремительных па врываются Черт и Чертова невеста.

Шарковский сидит лицом к стене, он полностью ушел в себя, никак не отзывается на проделки эксцентричных пришельцев.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Мы гуляли по улицам и углов не гнушались.

ЧЕРТ. Мы катались по площадям на лошадях.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Там, где выгул голытьбы.

ЧЕРТ. Там, где аристократия расточает проклятия.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Мы летали по воздуху.

ЧЕРТ. Не зная покоя и отдыха.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Мы чаруем нашими вычурными голосами.

ЧЕРТ. Мы с тобой два гения негодования.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Опять этот несносный Шарковский. Это твой шуруп программы? Это твой рвотный корень?

ЧЕРТ. В основном, он умеет обходиться без несчастий, но этого ему недостаточно для удовлетворения.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. А ты научи его причудливости. Научи его настойчивости.

ЧЕРТ. Временами он колеблется между неизбежностью радости и триумфами безнадежности.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Он не спрашивал еще у тебя работы оборотня? Он не ждет от тебя потворства его отвращениям?

ЧЕРТ. Зато он ждет для себя почета отчаяния, позора прозорливости.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Ты теперь растопчи его почтительностью, обескуражь его дурашливостью. Ты должен образумить его гипнозом назойливости.

ЧЕРТ. Мы увидим еще волшебные вивисекции, сеанс магической наготы.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Я горю нетерпением. Я смотрю с вожделением.

ЧЕРТ. Добрые хворобы и прокислые рефлексии суть темные симптомы реализма незрелости его.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Ты - уполномоченный злополучия, представитель страсти.

ЧЕРТ. Фосфорическая бесформенность устало застилает углы его публичного глубокомыслия.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Ты теперь профессор беззаботности, генерал кротости. Ты - учитель тщетности.

ЧЕРТ (Шарковскому). Сергей Арсеньевич.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА (передразнивает). Сергей Арсеньевич.

ЧЕРТ. Бог плох, и ангелы наглы.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Раздувая в нем начала алчности, ты сотворишь из него ковыляющего человека.

ЧЕРТ. Отзовись, Сергей Арсеньевич.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Откликнись, опомнись. Печальная повесть.

ЧЕРТ. Ковырну я тебя коготком, полетишь ты тогда кувырком.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Он немало был склонен к самосожжению успехом.

ЧЕРТ. Напротив. Чудная душа его навсегда простужена скромностью.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Ныне надежды его в сфере феерий, а в искусствах его точность беспочвенности.

ЧЕРТ. Он иногда притворяется пророком коросты, предтечею речи, законодателем безнаказанности.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Строительство оскалов ласки совершается на берегах его губ голубых.

ЧЕРТ. В рамках шока кошмаров ныне в нем происходит любовь к плебейству и ненависть к смелости.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Его бередят укоры киоскера и осколки волка.

ЧЕРТ. Его манит обетованное безземелье.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Тебе нужно склонить его к паскудствам искусства негодяям в угоду.

ЧЕРТ. Ты - моя богиня погибели.

ЧЕРТОВА НЕВЕСТА. Натянутые тетивы ночи угрожают ему тревогами, интригуя его, недотрогу.

ЧЕРТ (дурашливо). Сергей Арсеньевич!.. (Черт и Чертова невеста со смехом убегают.)

Стол, находящийся за спиной у Шарковского, медленно поворачивается вокруг своей оси.

Шарковский один.

ШАРКОВСКИЙ. Тринадцатое марта. Пытался организовать съезд антихристов; однако власти усиленно вставляют палки в колеса. Стараюсь убеждать, ублажать, доказывать, уговаривать, угрожать - все бесполезно. Глухая стена... Пятнадцатое марта. Еще одно хорошее дело загублено. Нет денег. Нет денег. Нет денег. Всего только нет денег. Бешеное безденежье... Двадцать первое марта. Дерьмо. Вездесущее и неопровержимое... Двадцать четвертое марта. Целый день ожидал краха этой ублюдочной цивилизации с ее фальшивым механизмом на золотых шестернях... Двадцать девятое марта. Дерьмо... Четвертое апреля. Я стою на перроне ночью и, возможно, ожидаю поезда. Но, вероятнее все же, тот мне вовсе не нужен. Порывами налетает ветер, и дождь хлещет мне в спину. Вдруг ко мне подходят несколько мужчин в дождевиках с капюшонами, с фонарями и ружьями. "Вы здесь не видели волка?" - спрашивают они. "Зачем он вам?" - возражаю я. "Так не видели?" - настаивают они. "Волка здесь не было", - отвечаю я. Мужчины уже собираются уходить, но один из них, в очках, задержался и говорит: "Если вы все-таки его увидите, будьте любезны сообщить мне; вот вам моя карточка. Я преподаю в здешнем университете. Буду чрезвычайно рад новой встрече", - говорит он. "Благодарю вас", - отвечаю я. И они уходят. Минут через десять я слышу отдаленную пальбу из ружей. Потом ко мне подходят еще двое и спрашивают: "Вы не видели здесь людей, которые ищут волка?" - "Людей я видел, - отвечаю я, - и еще я слышал выстрелы. Идите в ту сторону, если вы хотите их отыскать". - "Ну нет, это маловероятно, - говорят мне эти двое, - навряд ли бы они стали стрелять. У них бы на то и духу не хватило". Потом пришел поезд, мне было на него наплевать, но я уже чувствовал себя спокойнее... Четырнадцатое апреля. Мое выступление на художественном совете. Старался говорить с достоинством. Поначалу слушали с вежливым равнодушием, и только потом началось. О достоинстве уже не думал. Уж лучше бы топтали меня ногами. В каком это было году - не помню. Давно, должно быть. Апрель для меня всегда месяц бедствий Иерусалима... Шестнадцатое апреля. Дерьмо.

Свет гаснет и почти сразу же зажигается. Письменный стол неожиданно превращается в стол операционный. Шарковский, обнаженный по пояс, лежит на столе. Бедра его накрыты простыней, на грудь наброшена белоснежная салфетка. Появляются Борис Наумович и Маргарита Эмильевна в медицинских халатах, с марлевыми масками на лицах, на руках обоих - резиновые перчатки, а на головах у Бориса Наумовича и Маргариты Эмильевны надеты весьма странные головные уборы - длинные конические шапки с хвостами на концах.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Борис Наумович. Борис Наумович. Давайте я поправлю вам халат сзади.

БОРИС НАУМОВИЧ. Маргарита Эмильевна, золотце. Очень мало времени. Давайте начинать.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Это же всего секунда.

Шарковский тревожно приподнимается.

ШАРКОВСКИЙ. Как так - начинать?!

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Он поднимается.

БОРИС НАУМОВИЧ. Держите его.

Маргарита Эмильевна с силой укладывает Шарковского на место.

ШАРКОВСКИЙ. Как - начинать? Вы же меня не усыпили.

БОРИС НАУМОВИЧ. Лежите спокойно, Шарковский. Вы спите. У нас очень хороший наркоз. (Маргарите Эмильевне.) Держите его крепко. Я начинаю.

ШАРКОВСКИЙ (кричит). Нет! Усыпите меня! Нельзя! Нет!

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА (Шарковскому). Ничего. Ничего. Ничего. Сейчас уже начнем.

Борис Наумович картинно взмахивает остро заточенным скальпелем и делает длинный разрез на животе Шарковского.

БОРИС НАУМОВИЧ. Черт, рука не туда пошла. Надо попрактиковаться еще дома на говядине.

Маргарита Эмильевна продолжает держать Шарковского и с большим любопытством следит за действиями Бориса Наумовича.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Ну и что там у него?

БОРИС НАУМОВИЧ. Не ваше дело. Не отвлекайтесь.

ШАРКОВСКИЙ. Усыпите меня!.. Вы же режете по живому.

БОРИС НАУМОВИЧ. А ну-ка еще раз! (Снова взмахивает скальпелем и делает еще один разрез, рядом с первым.) Вот теперь уже лучше. Вы, Шарковский, не морочьте нам голову, будто вы не спите. Такой дозы хватило бы, чтобы укокошить слона.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА (Шарковскому). Ну-ну, потерпите, ничего страшного. Вы сами себе, Шарковский, оказываете медвежью услугу, сочиняя искусство для избранных.

БОРИС НАУМОВИЧ. Так вот режем, режем, режем... Каждый день одна и та же петрушка.

ШАРКОВСКИЙ. Господи, как больно!..

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА (Шарковскому). А сестра моя, она была от вас без ума. "Ничего, - говорит, - другого не надо. Шарковский, - говорит, - это наше все". Вы для нее были больше чем просто кумиром.

ШАРКОВСКИЙ. Я совсем обессилел. Теперь мне уже все едино.

БОРИС НАУМОВИЧ (Маргарите Эмильевне). Что вы там утешаете этого контрреволюционера?! Идите лучше сюда. Оставьте его. Он не станет носиться, как курица, с распоротым брюхом. Ему следовало бы раньше изучать искусство жить напропалую.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА (приближаясь к Борису Наумовичу). Что мне нужно делать?

БОРИС НАУМОВИЧ. Возьмите тоже инструмент. Будете мне помогать.

ШАРКОВСКИЙ. Боль куда-то уходит. Тело это будто не мое...

В руке Маргариты Эмильевны появляется скальпель.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Я готова.

ШАРКОВСКИЙ. Я здесь и не здесь и, может, здесь никогда не был, и, может, лежу сейчас где-то на плоском берегу Азовского моря, роятся вокруг мухи, и за холмом неподалеку меня еще ожидает моя старая лошадь, как всегда оседланная...

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Вы, Шарковский, разумеется, не знаете вашего диагноза. "У него фобомания, у Шарковского фобомания", - по секрету сказал мне вчера Борис Наумович.

БОРИС НАУМОВИЧ. В нашей трагической практике находится место и многочисленным едким серьезностям.

ШАРКОВСКИЙ (едва слышно). День ото дня отличается только плотностью его назойливого бесплодия.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Сердце его притворяется спокойным. Вероятно, он скоро заснет.

ШАРКОВСКИЙ (угасающим голосом). Пути мира вымощены сарказмами...

БОРИС НАУМОВИЧ. Вот. Покопайтесь пока в поджелудочной. Мне еще столько возни с его кишками.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. А что мы ищем?

БОРИС НАУМОВИЧ. Если вы это увидите, вы сразу поймете.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Но что же это такое?

БОРИС НАУМОВИЧ. Опухоль.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Она точно должна быть?

БОРИС НАУМОВИЧ. Откуда еще, по-вашему, могут взяться его боли?

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Он жаловался на них?

БОРИС НАУМОВИЧ. Хватит болтать. Режьте, я вам сказал. Этот вот червячок... Посмотрите, что внутри. Да не туда же, там уже селезенка. Впрочем, в нее загляните тоже.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Сейчас.

БОРИС НАУМОВИЧ. Как вы держите скальпель?! Вот, взгляните, как надо.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Но я не закончила медицинский.

БОРИС НАУМОВИЧ. Неважно. Рабочих рук так не хватает. Совершенно некому резать. Некому тащить зубы. Некому делать лекарства.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Я очень хотела учиться. Но увлеклась тогда одним мальчиком, потом забеременела. Мне, конечно, было тогда уже не до учебы.

БОРИС НАУМОВИЧ. Куда это вас понесло? Что это еще за самодеятельность?

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Извините, я ошиблась. Это врачебная ошибка.

БОРИС НАУМОВИЧ. Ошиблись? И только-то?

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Мне очень неприятно.

БОРИС НАУМОВИЧ. Ну ничего. Вот, скажите-ка лучше, что это за мышца?

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Наружная косая мышца живота.

БОРИС НАУМОВИЧ. Косая?

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Да, это я, пожалуй, еще помню.

БОРИС НАУМОВИЧ. А, черт с ней, режьте.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Отчего бы не расспросить его получше, где у него болит?

БОРИС НАУМОВИЧ. Расспросишь его, как же. Сегодня у него здесь болит, завтра там, послезавтра еще где-нибудь. Ох ты, не хорошо, когда на себе показывают. Правда, Шарковский?

Небольшая пауза.

Спит.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Должно быть, иррадиация боли.

БОРИС НАУМОВИЧ. Не нужно умничать. Если с селезенкой закончили - режьте дальше. Желчный пузырь оставьте мне.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Кстати, у нас рабочий день сегодня до пяти?

БОРИС НАУМОВИЧ. Почему вы спрашиваете?

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Потому что уже без пятнадцати.

БОРИС НАУМОВИЧ (срывая с себя маску, шапку, стягивая перчатки). Вот черт! Только-только руки помыть и переодеться.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Может, все-таки пока зашить? Сметать на живую нитку?

БОРИС НАУМОВИЧ. Потом-потом, походит так до завтра. Ничего страшного.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Подвезете меня?

БОРИС НАУМОВИЧ. Не могу. Машина сломалась.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. Так я и думала.

БОРИС НАУМОВИЧ. Пока.

МАРГАРИТА ЭМИЛЬЕВНА. До завтра.

Борис Наумович и Маргарита Эмильевна исчезают. Шарковский поднимается, прикрываясь окровавленными простынями, вид его ужасен.

Свет гаснет.

ШАРКОВСКИЙ. Двадцать девятое апреля. Гусеницы; я облеплен гусеницами, я жду заклинателя гусениц. Я стою в реке, которая теперь обмелела настолько, что вода едва покрывает мои подошвы. Тысячи гусениц, они ползают по моему лицу, по губам, заползают под рубашку. Если во мне поднимется омерзение, оно меня доконает. "Молитесь, Сережа, о ниспослании дождя", - говорит мне кто-то со стороны моего затылка. Я узнаю его, это мой старый университетский профессор. Мне его невозможно увидеть, мне никак до него не дотянуться рукой... Пятое мая. Я лгу, я всегда лгу. Чем более ненасытно, тем более несносно. И когда я говорю об этом, я так же приумножаю массивы лжи. И только ничтожные островки отчуждения и пустоты, в которых никак не могу усомниться.

Свет зажигается. Шарковский один, он одет в больничный халат, он сидит, неподвижно глядя перед собой.

ШАРКОВСКИЙ. В дни царствования Веспасиана, прозванного Божественным, сын императора Тит с четырьмя легионами и иным корыстолюбивым воинством направился в сторону Иерусалима. Невиданного масштаба грабежи и распри приводили в содрогание население несчастного города. Народ, доведенный до отчаяния преступлениями Иоанна Гискалы, для противодействия последнему призвал на помощь себе Симона, сына Гиоры, оказавшегося, впрочем, разбойником даже более кровавым, нежели тот, кого он был предназначен обуздать. Партия Елеазара вскоре распалась, и участники ее в большинстве своем примкнули к Иоанну. Чем более жестокой делалась осада римлян, тем более неистовствовали противоборствующие шайки. Никогда еще ни до ни после того беда столь не разобщала граждан государства, как это случилось в дни осады Иерусалима. Голод косил горожан сотнями, разбойники истребляли тысячи, трупы некому было предавать земле, и те разлагались на улицах...

Входит Маргарита Эмильевна, в руках у нее ведро и швабра с тряпкой.

БОРИС НАУМОВИЧ. Опять вы не спите, Шарковский. Нехорошо, Сережа. Взрослый человек...

ШАРКОВСКИЙ. Выслушай меня, Маргарита.

БОРИС НАУМОВИЧ. Знаю-знаю. Опять Симон, опять Иосиф. Опять Береника. Охота ж человеку копаться в том, чего давно на свете нет. Тыща лет прошла, а он все переживает, а он все обсасывает. Тыща лет...

ШАРКОВСКИЙ. Две.

БОРИС НАУМОВИЧ. Ну вот, тем более. Лучше вы ложитесь-ка, Сережа.

ШАРКОВСКИЙ. Я не слишком доверяю Флавию. Он много лжет, как всякий человек, сделавший выбор. А его таланты приумножают в нем массивы нечистой совести.

БОРИС НАУМОВИЧ. Хорошо ли это? Семья к нему приехала, а он их видеть не желает. А ведь деточки - это все, что у человека и есть, сыночки - это все, что у нас осталось.

ШАРКОВСКИЙ. Сухость сомнений черпаем из замутненных первоисточников истории...

БОРИС НАУМОВИЧ. Ложитесь, Сережа, а я у вас пока пол протру. Человека в палату отдельную поместили, культурный человек, чтоб отдохнуть мог как следует. А он и слушать не желает.

ШАРКОВСКИЙ. Иосиф, несомненно, старается обелить Тита. Но ведь справедливо и то, что Тита перед преждевременной кончиной его мучило что-то, ныне нам неизвестное. Я не склонен преувеличивать просвещенность Тита... Но он был под влиянием Тиверия Александра, Иосифа, Береники...

БОРИС НАУМОВИЧ. Да ложитесь же, ночь уже на дворе.

ШАРКОВСКИЙ. Выслушай меня, Маргарита.

БОРИС НАУМОВИЧ. Завтра. Завтра все сами и расскажете Борису Наумовичу во время обхода. Сейчас вы заснете, а утром проснетесь бодрым и уверенным. Сильным и здоровым. А потом еще к вам приедут деточки, и вы обнимете их крепко-крепко, совершенно не стыдясь своих слез...

ШАРКОВСКИЙ. Я только хотел сказать, что мне жаль разрушенного Иерусалима.

Шарковский глядит прямо перед собой. Маргарита Эмильевна привычно орудует шваброй.

Конец